Красный идол над краплеными картами

Сдавать с левой руки, огибая невидимый флигель
чужого плеча. Шелестящий, неверный картон
въедается в байку, как острый, безжалостный штигель
в гравюру, где каждый штрих обращается в стон.
Здесь случай упразднен. Здесь властвует пошлая метка:
зазубрина ногтя, проколотый в центре валет.
А сверху, с карниза, где ткется паучья сетка,
взирает пунцовый божок, щурясь тысячу лет.
Он вырезан грубо из корня отравленной вишни,
в нем лаковая, непроглядная спит пустота.
Здесь все игроки - неизбежно и гибельно - лишние,
как только спадает с игры кружевная фата.
Он красен, как стыд. Но стыда в этих сумерках нету,
лишь сухость гортани и нервная, вдовая дрожь,
когда ты на стол, словно душу, швыряешь монету,
в надежде, что фатум побьет филигранную ложь.

Ты думал, твой рок - это шулер, скользящий по грани?
Следил за манжетами, за напряжением рук,
пока обрастал, как кора, безнадежностью дани,
вплетая себя в этот замкнутый, карточный круг?
Смотри не на руки. В прокуренной, въедливой мгле
владыка не тот, кто тасует крапленые знаки,
а тот, кто молчит на своем деревянном угле,
впивая гранатовым ртом человечьи атаки.
Ему безразличны ремизы, падения, блефы,
надорванный шелк и чужие проклятья впотьмах.
Его не волнуют ни пики, ни червы, ни трефы,
ни кровь на суставах, ни пуля в горячих висках.
Он впитывает, как смола, человеческий ужас,
молчание тех, кто поставил на карту свой дом.
А ты, в этой липкой петле безнадежно закружась,
все ждешь, что удача взмахнет журавлиным крылом.

И вот наступает финал. Крап отыгран. Пустышка.
На войлоке - пепел, в карманах - зияющий ноль.
Вся жизнь оказалась - дешевая, злая интрижка,
где красное дерево пьет человечью юдоль.
Ты встанешь со стула, глотая надорванный воздух,
шагнешь в коридор, где луна - как щербатый пятак.
А идол гранатовый, в мертвых, немеркнущих звездах,
останется править. Безмолвный, ликующий враг.
Он знает, что вечность тасует одни и те же
уловки, меняя лишь лица, долги и года.
А красный кумир над столом, всё тусклей, всё реже,
роняет тяжелый свой взор на лицо никуда.
Там, за портьерой, где утренний, серый осадок
ложится на пыль, завершается карточный бред.
И идол, чей профиль так жутко и выпукло сладок,
глотает твой тлеющий, стертый из мира след.