Аист

Я тот, кто взмахом рассекает синь,
Кто смотрит вниз на людскую полынь.
На города, что кажутся с высот,
Слепым узором прожитых забот.
Я Аист, снег моих огромных крыл,
Лишь в сказках кто-то робко полюбил.
В легендах, я посол благих вестей,
Герой открыток для чужих детей.
Но жизнь моя, не сахарный сироп,
Под перьями, солёный, горький пот.

Я видел всё, я помню каждый крик,
И каждый дом, и каждый тусклый блик,
В окне, где ждут. О, эта слепота
Надежды! Эта вера-пустота,
Что я принёс решенье всех проблем,
И новый мир теперь доступен всем.
А я курьер, всего лишь перевозчик.
Я серый клерк небесных заморочек.

Мой клюв привык держать нелёгкий груз,
Живой, пищащий, трепетный союз,
Двух клеток, ставший чудом во плоти,
Я должен бережно его нести.
Сквозь грозы, ветры, хищный птичий грай,
Через туманный, безразличный край,
Где каждый хочет этот свёрток сбить,
Схватить, отнять, навеки погубить.
А он не спит он смотрит в вышину,
И видит ту же бездну, что и я, одну.

Я доставлял в бараки, в лагеря,
Где жизнь была дешевле сухаря.
В дома, где водка разлита рекой,
Где детский плач утонет в ругани слепой.
Младенец пахнет мёдом, молоком,
А я сажусь на крышу, где кругом
Лишь грязь и мат, и женщина с тоской,
Берёт его дрожащею рукой,
Как будто штраф, как новую беду.
И я стою... и молча отойду.
Я сделал дело, мне пора назад.
Но в горле ком, а в небе серный яд.

Я приносил дитя туда, где шёлк,
И золото, где над ребёнком волк.
Не властен, где игрушек легион.
Но мать на фото, нянек миллион.
А он лежит в кроватке кружевной,
Один, совсем, как в камере стальной.
И тишина такая в тех стенах,
Что в ней звенит младенческий мой страх.
Отец в делах, у матери приём.
Мы с ним остались в комнате вдвоём.
Он тянет ручку крохотную вверх,
Как будто ищет мой постылый мех
Из перьев, просит, «Забери, не брось!
Мне здесь не место, я тут только гость».

Я нёс двойняшек в бедную семью,
Где семеро уже ютят ладью.
Из старой койки, нёс с щемящей болью,
Сыпал на рану дополнительной солью.
Я нёс его к бездетным старикам,
И видел, как по высохшим щекам
Катилась не слеза сама душа.
Они его баюкали, спеша,
Отдать тепло, что сорок лет подряд,
Копили в сердце, прятали, как клад.
Я помню каждый адрес, каждый дом,
Вокзал в дыму, окраину земли.
Содом притонов, роскошь каменных палат,
И каждый взгляд, был ивиноват и рад.
Один от счастья, а другой от муки.
Но все ко мне протягивали руки.

Я нёс больных, отмеченных судьбой,
Тех, кто начнёт свой первый в жизни бой,
Не с погремушкой, а с иглой в крови,
И умолял, «Создатель, отзови!
Верни назад! Ему здесь будет ад!»
Но небеса нахмуренно молчат.
Заказ оформлен, адрес точен, вес.
Лети, служитель пасмурных небес.
И я летел, глотая горький стон,
И опускался на больничный кон,
Где ждал инкубатор, словно саркофаг,
Где каждый вдох, отчаянный был шаг.

Я нёс во время войн и эпидемий,
Когда чума косила поколенья.
Я пролетал над выжженной землёй,
Где воздух пах и смертью, и золой.
И опускал бесценный тихий дар
Туда, где бушевал сплошной пожар.
Зачем? На что обречена душа,
Что входит в мир, от ужаса дрожа?
Чтобы погибнуть через пару дней?
Чтоб стать одним из брошенных детей?

Я стар, мои суставы ломит боль.
Я выучил свою простую роль.
Но иногда, летя во тьме ночной,
Когда луна висит над головой,
Я думаю, а что, если б я мог
Однажды пересечь иной порог?
Ошибиться, свернуть, найти тот дом,
Где всё иначе, всё пошло не так.
Потом исправить сбой, отдать дитя туда,
Где не угаснет детская звезда.
Где руки материнские нежны,
Где ждут его и где ему нужны.
Где нищета не выстудит кровать,
И где отцу не будет наплевать.
Мой путь прочерчен, списки выданы давно.
Я опускаю свёрток... за окном,
Уже светает, новый день встаёт.
Новый рейс меня упрямо ждёт.
И я взлетаю, рассекая синь,
Неся кому-то новую полынь.
Или надежду... Кто там разберёт?