Румянец уходящего лета

Августовское утро похоже на вкус холодного нектарина.

Эта мысль застаёт меня у распахнутого окна. Оно выходит на запад, и солнечные лучи красят кирпич соседних пятиэтажек густым румянцем уходящего лета. В этом шафрановом золоте разлита щемящая, тихая грусть. Свет падает на стены и балконы, где спят люди, но само утро совершенно безлюдно. И я — единственный свидетель тайны.

Это абрикосовое свечение кажется вечным кодом. Здания обветшают, деревья срубят, поколения сменятся, но этот физический закон — низкое августовское солнце на кирпичной кладке — останется. И в этом есть утешение.

В небе разлился церулеум. Позднее лето отбрасывает на стены домов кружевные тени. При малейшем ветерке по стенам бежит живой, пульсирующий узор из тёмных силуэтов и ярких солнечных бликов.

Утреннее солнце покоится на плотном и тяжёлом тёмно-зелёном сукне вязов, вспыхивает янтарным пламенем, окрашивая трещины в старой коре в медный цвет. Свет просачивается сквозь кроны ясеней, и листва окутывается чистым золотом, будто припудренная солнечной пыльцой. Яркими искрами загораются первые пожелтевшие листья и тихо звенят на ветру, как золотые монеты.

Чувствуется, как время ускользает, как всё уходит, осыпается и меняется. И в сердце входит странная, лёгкая свобода. Когда понимаешь, что ничто нельзя удержать, перестаёшь сжимать ладонь. Становится печально, но вместе с тем удивительно просторно.

Свет застывает каплями на листьях, и секунды растягиваются. Время густеет, как остывающий за ночь воздух. В этой точке замирает настоящее, оживает прошлое, и можно грустить об уходящем. И эта светлая печаль — уважение к законам бытия. Приходит тихое смирение, когда остро, всем существом чувствуешь: «Да, это проходит. И я не могу это остановить». В то же мгновение внутреннее напряжение сменяется лёгкостью — полётом падающего листа, который перестал держаться за ветку. Время течёт сквозь меня, как это рыжее солнце сквозь волны ясеней.

Оставляя тебя на всю оставшуюся жизнь, я была уверена, что ты растворишься в бескрайнем людском море, исчезнешь за горизонтом. Ведь если оно берёт, то навсегда. И его бушующие, свинцовые, равнодушные волны никогда не выбросят к моим ногам потемневшую от времени бутылку с изъеденной солью пробкой, залитой сургучом.

Я буду снова и снова приходить на пустынный, каменистый, изрезанный ветрами берег, где воздух пахнет горькой солью, прохладной терпкостью цветущего шалфея, который рвёт на скалах яростный ветер, и сухой сладостью бескрайних розовых вересковых пустошей. Буду раз за разом подниматься по каменной спирали, вытесанной из серого гранита, в фонарную комнату. То погружаясь в сырую полутьму, то на секунду ловя лицом узкий луч холодного утреннего света из редких окон-бойниц.

Внутри башни мои шаги, шорох одежды и даже моё дыхание будут отдаваться глухим эхом, смешиваясь с далёким неумолчным рокотом океана за толстыми стенами. Камень настолько остыл за ночь, что прикосновение к нему поначалу будет обжигать ладонь. Мои пальцы будут задевать неровные сколы, грубые стыки между каменными блоками, высохшую, колючую соль, которая проступила сквозь швы от многолетних штормов, и бархатистый, холодный ковёр зелёного мха.

Я буду подниматься медленно, шаг за шагом, к самой вершине, чтобы оттуда смотреть на кипящие, безжалостные волны до рези в глазах, до головокружения и знать, что никогда не зажгу фитиля.

У меня все эти годы был ритуал. Раз в месяц я забивала в поиск твоё полное имя и название города. Мне достаточно было знать, что ты где-то есть. Чтобы просто убедиться: кораблекрушения не случилось, человек на том конце поисковой строки всё ещё жив.

Почему ты не исчез?

Помню, как ты рисовал мне смешного Плуто. Рисовал, сильно, до хруста нажимая на карандаш, так что грифель оставлял на бумаге глубокие, блестящие колеи. Твоя рука, в точности как моя, вела непрерывную, упрямую линию, замыкая контур в той же точке, где начинала. На обороте листа проступал этот рельефный, выпуклый след твоего тепла и упорного старания.

Я помню твои дерзкие длинные ресницы, соринку родинки на шее, беззащитный румянец, поминутно просвечивающий сквозь хрупкую, почти прозрачную белизну щёк, мягкие вьющиеся волосы и упрямую детскую прядь на макушке, которую не способна укротить никакая взрослая жизнь. Одни локоны отливали прохладным цветом колотого льна и акварельным оттенком сырцового шёлка, другие — тёплым золотом, словно они навсегда запомнили полуденное солнце, будто свет запутался в них и не смог выбраться.

Помню твои свитерочки, футболочки. Как часто я думала, что с ними будет, когда ты вырастешь? Отдадут чужому ребёнку? Выбросят? Мне хотелось уткнуться в них лицом, вдыхать их запах и плакать.

Помню, как ты рассказывал мне про спаниеля, про море… А может, всё это лишь жестокая игра моей памяти? И ничего не было?

Ты — моё несбывшееся. Самая чистая форма идеала. То, что не случилось в реальности, невозможно разрушить, осквернить или пережить. Оно остаётся вечно живым, совершенным и сияющим внутри человеческой души. Это тоска по родине, которой никогда не было на карте, по идеальной любви, по абсолютной свободе.

Ты — моя дорога в никуда. Предчувствие гибели.

Заброшенная, тупиковая дорожка, что начинается за городом у кабака, манит своей пронзительной красотой, но внезапно обрывается у глухой скалы — словно человеческая судьба, которая обещала быть прекрасной, яркой и полной открытий, но привела к пустоте и краху надежд. Это путь человека, который потерял связи с землёй, разочаровался в людях и любви. Каждый шаг — медленное, осознанное растворение в пустоте, когда шаг в неизвестность становится единственным способом сохранить свою внутреннюю чистоту — пусть даже ценой собственной жизни.

Теперь я не смогу даже поднять на тебя глаза. Да и надо ли?

Я посмотрела в окно. Небо затянулось плотной пеленой дымчато-розовых сумерек, в которых, цепляясь за ветви, растекались живые, горячие всполохи абрикосового огня.

А потом внезапно всё смерклось.



(из цикла стихотворений в прозе «В своих школьных тетрадях в крови и пыли я прочла твоё имя»)