Тед Хьюз. Тест у Дверей-Утробы

Кому принадлежат эти маленькие косточки-ножки? Мне, Смерти.
Кому принадлежит это ощетинившееся криком опаленное лицо? Мне, Смерти.
Кому принадлежат эти всё ещё кричащие лёгкие? Мне, Смерти.
Кому принадлежит этот утилитарный наряд из мышц? Мне, Смерти.
Кому принадлежат эти неописуемые кишки? Мне, Смерти.
Кому принадлежат эти сомнительные мозги? Мне, Смерти.
И всё это кривое кровообращение? Мне, Смерти.
А эти незоркие, подслеповатые глаза? Мне, Смерти.
Этот безумный-болтун язычок? Мне, Смерти.
Случайное прозрение? Мне, Смерти.

Дано, не дано, иль суд ждать решено?
Ждать.

Чья это земля — вся в камнях, под дождём? Моя, Смерти.
Чьё ж это пространство, что больше чем дом? Моё, Смерти.

А кто больше надежды? Я, Смерть.
Кто сильнее чем воля? Я, Смерть.
Сильнее любви? Я, Смерть.
И больше чем жизнь? Я, Смерть.

Но кто Смерти сильнее?

Я — несомненно.
Впустить,
           Ворон.


Examination at The Womb-Door
By Ted Hughes

Who owns those scrawny little feet?    Death.
Who owns this bristly scorched-looking face?    Death.
Who owns these still-working lungs?    Death.
Who owns this utility coat of muscles?    Death.
Who owns these unspeakable guts?    Death.
Who owns these questionable brains? Death.
All this messy blood? Death.
These minimum-efficiency eyes? Death.
This wicked little tongue? Death.
This occasional wakefulness? Death.
 
Given, stolen, or held pending trial?
Held.

Who owns the whole rainy, stony earth?    Death.
Who owns all of space?    Death.

Who is stronger than hope?    Death.
Who is stronger than the will?    Death.
Stronger than love?    Death.
Stronger than life?    Death.

But who is stronger than Death?
                          Me, evidently.
Pass, Crow.

Переводческий комментарий:

Экзистенциальная полифония и «Смертельная любовь»

Представленный перевод сознательно отходит от традиционной литературоведческой интерпретации, которая видела в этом стихотворении монотонный допрос (катехизис) Смертью самого Ворона. Данный текст прочитан как драматическая полифония трех сил: Смерти, Нерожденного Ребенка и Бога-Ворона, разворачивающаяся прямо на зыбкой границе бытия и небытия — у дверей утробы.

1. Акт I: Смертельная любовь и анатомический захват. Первая группа вопросов принадлежит Смерти, и ее тон в переводе изменен с сухо-анкетного на хищнически-собственнический («Мне, Смерти»). Смерть здесь не просто констатирует факт увядания материи. Она стоит у самого порога рождения, буквально облизываясь и наблюдая, как из утробы пробивается новая жизнь: «А чьи это ножки уже показались?».

В этом сквозит страшная, парадоксальная, по-настоящему смертельная любовь к детям. Человечество обречено на сотворение потомства — это наш единственный, отчаянный способ продлить себя и выжить вопреки энтропии вселенной. Но Смерть «любит» нас за это еще сильнее. Она терпеливо ждет у колыбели, ласково перечисляя каждую деталь младенческого тела (косточки-ножки, легкие, крошечный язычок) и накладывая на них свою безоговорочную собственническую лапу еще до первого вздоха. Ребенок соглашается, ведь его физическая оболочка тленна.

2. Каркающий рубеж Ворона («Ждать!»)

Строка «Given, stolen, or held pending trial? Held» — это точка тектонического сдвига.

В оригинале она построена на жестких, обрубленных, согласных звуках, имитирующих птичий крик.В переводе этот рубеж зафиксирован хлёстким, судебным вердиктом: «Ждать».

Это первое прямое вмешательство Бога-Ворона — хтонического Демиурга хьюзовской вселенной, который молча наблюдал за процессом со своего метафизического насеста. Когда Смерть пытается окончательно присвоить ребенка, Ворон сверху цинично «каркает» свой приказ, временно арестовывая плоть и отправляя ее под стражу земного существования до финального суда.

3. Акт II: Издевка из-за решетки и космический масштаб.

Получив статус «заключенного», ребенок мгновенно меняет интонацию. Во второй строфе вопросы переходят к нему. Он перехватывает инициативу у Смерти, устремляя взгляд сквозь прутья своей «утробы-тюрьмы» на открывающийся мир. Здесь появляется ехидный, циничный скептицизм. Ребенок осматривает каменистую землю под дождем и огромный космос («пространство, что больше чем дом») не со страхом, а с издевкой:

«И это всё, чем ты владеешь? И это вся твоя хваленая власть, Смерть? Ну и тоска».

Он взвешивает все риски, видит ничтожность материального мира, но принимает правила игры. Пропуск строки перед финалом — это секунда его осознанного, суверенного выбора родиться.

4. Акт III: Оправдательный приговор.

В финале Ворон устраивает духу ребенка последнюю экзистенциальную проверку:

«Но кто Смерти сильнее?».

Услышав наглый, абсолютно уверенный ответ младенца —

«Я — несомненно»,

Ворон признает в нем существо высшего порядка, обладающее той же первобытной волей к выживанию, что и он сам. Человеческое тело останется под арестом Смерти, но человеческий дух признан победителем. Ворон — как Верховный Судья этой реальности — ставит свой окончательный штамп и властно командует стражам утробы: «Впустить».