Забандать чернилами туман

Здесь оптика терпит фиаско. Предметный ряд
поглощен дисперсией, свернут в сырой рулон.
Вещи теряют объем, наугад, невпопад
оседая на дно, где не действует ни один закон.
Как распознать в этом мареве тополь или амбар?
Воздух набух. Он сродни хлороформу, наркозу.
Каждый твой вдох превращается в мутный пар,
намертво парализуя любую земную прозу.
Выход один: расчехлить перо, игнорируя страх,
что синтаксис дрогнет, а гласные лягут криво.
Взять на себя эту роль - на пустых ветрах
стряпывать швы на краях ледяного обрыва.
Забандать чернилами туман, налагая тугой виток
лигатур на диффузную, вязкую плоть эфира,
чтобы хоть как-то зафиксировать кровоток
этого бледного, в кому впавшего мира.

Ибо без графики все возвращается в ноль.
Бесформенность - гибель для контуров и фактуры.
Слово вступает в свою безнадежную роль
ставить леса вокруг тающей архитектуры.
Черный раствор заполняет пробелы и бреши,
вязь кириллицы служит суровой, стальной скобой.
Тем, кто в этой молочной изнанке ослеп и спешен,
выпало слушать, как шрифт громыхает над головой.
Это не просто письмо, это жесткий корсет.
Каждая строчка - как балка, держащая своды.
Если не мы, то никто не оставит здесь след,
вырвав пейзаж из желудка безликой породы.
Пульс колотится в ритме обвалов. Глагол кипит,
оседая на вещах, как копоть на белой ткани.
Даже когда твой собственный голос хрипит,
ты продолжаешь плести этот невод вслепую, на грани.

Что в результате? Узлы накидной петли
держат напор пустоты, не давая распасться целому.
Тяжесть чернил прижимает остатки земли
к этому мертвенно-бледному, к этому белому.
Воздух иссечен штрихами. Он пойман в клеть.
Текст затвердел, превратившись в хребет пейзажа.
Можно отныне спокойно и зорко смотреть,
как засыхает на ранах словесная сажа.
Но в тот момент, когда точка вонзается в лист,
и напряжение спадает, оставив лишь гул в аорте,
ты замечаешь, как этот скрепленный эскиз
вдруг задышал. И на черном, немом натюрморте,
в тех самых строках, что ты наложил как бинты,
пряча под ними зияние дикой стихии,
резко проступят твои же собственные черты.
И туман, улыбаясь, прочтет тебя как впервые.