Кто живет за печкой

Деревня наша стояла на отшибе, у самого леса. Места там глухие, вязкие: летом — малинник да крапива в человеческий рост, зимой — снега по самые окна. Жили мы там с бабкой. Она была не то знахаркой, не то просто старой мудрой женщиной, каких теперь уж не встретишь. Люди к ней шли со всей округи: у кого скотина захворает, у кого дитя плачет без причины, у кого тоска в груди, как камень.

Бабка травы собирала, шептала что-то, воду заговаривала. Но одно правило держала строго: после заката из дома не выходить, окна не открывать, на стук не отзываться. «Мало ли кто там ходит, — говорила она, — не все, кто просится, — люди».

Я тогда был мальчишкой лет десяти. Любопытным, как все дети. И всё мне хотелось узнать: что там, за печью? Потому что у нас в доме была старая русская печь, большая, с лежанкой, с закопчённым зевом. И вот по ночам, когда бабка засыпала, я слышал, как за печью кто-то возится. Не мыши — мыши скребут иначе, суетливо. А этот звук был тихий, основательный, словно старик там укладывался поудобнее, ворочался с боку на бок и вздыхал.

Я спросил как-то бабку: «Баб, а кто у нас за печью живет?»

Она глянула на меня строго, перекрестила рот и сказала:

— Не спрашивай, чего знать не положено. Он с нами живет, и пусть живет. Мы ему — тепло, он нам — покой. Пока его не тревожить, и он не тронет.

И я замолчал. Но любопытство, как известно, не порок, а хуже.

Однажды бабка ушла в соседнюю деревню к роженице. Ушла на три дня. Мне велела сидеть тихо, печь не остужать, а главное — не подглядывать за печью. Но я, оставшись один, конечно же, не выдержал.

В первую ночь я просто слушал. За печью кто-то шевелился, гремел заслонкой, шептал. На вторую ночь я подкрался поближе. Свечу взял, хотя бабка и не благословляла. Подхожу, а из-за печи тянет холодом, хотя сама печь ещё теплая. И запах — сырой, как из старого колодца. Я заглянул в щель между печью и стеной.

Там было темно. Но не пусто. В этой темноте, как в черной воде, что-то мерцало. Словно два тусклых огонька. И они смотрели на меня.

Я отшатнулся, уронил свечу. Темнота накрыла дом, как одеялом. И в этой темноте раздался голос. Тихий, сухой, как осенний лист под ногой:

— Зачем ты пришел, маленький? Разве тебя не учили? Хотя... — он как будто усмехнулся, — любопытно мне, каково это — быть тобой.

И тут я почувствовал, как что-то скользнуло по моей руке. Будто пальцы, но не живые — холодные, мягкие, как корни. Они пробежали по коже, добрались до виска и остановились.

— Спи, — сказал голос. — Спи и смотри сны, которые я тебе дам.

Утром я проснулся на полу у печи. Ничего не болело. Я решил, что мне всё приснилось. Но с того дня во мне что-то изменилось.

Я начал видеть то, чего не видят другие. Иду по улице — а рядом с соседкой Марьей стоит её сын, который погиб на войне. Стоит и смотрит на неё грустно. А она не знает. Или смотрю на закат, а там, в красных облаках, проступают фигуры, огромные, медленные, идущие на запад. Или слышу, как в старом колодце на краю деревни кто-то зовет меня по имени.

Бабка вернулась, глянула на меня и всё поняла.

— Заглянул, — сказала она тихо. Не спросила, а утвердительно. — Эх ты, дурачок. Он ведь не злой и не добрый. Он просто есть, как лес есть, как река есть. А ты взял и посмотрел. Теперь он будет в тебе жить. И ты в нём.

И действительно. С тех пор я ношу его в себе. Нет, я не беснуюсь, не кричу, не вижу кошмаров. Я просто знаю то, что знать не должен. Знаю, где клады лежат. Знаю, кто скоро умрет. Знаю, что есть в мире места, где воздух становится дверью. Иногда я сажусь у печи и смотрю в темноту. И вижу два огонька. Они смотрят на меня. Мы привыкли друг к другу.

Бабки давно нет. Деревни почти нет. А он остался. Он всегда со мной. И когда я умру, он, может быть, перейдет к кому-то ещё. К такому же любопытному мальчишке, который не поверит старой бабке и заглянет за печь.

А может, я и есть теперь он.