Глаза из склепа

Семейная хроника баронов фон Штернберг)
Пролог. От издателя
Рукопись эта попала ко мне в руки при странных обстоятельствах, о коих я, пожалуй, умолчу, дабы не навлечь на себя обвинений в суеверии. Скажу лишь, что бумага, на которой она писана, пожелтела до цвета старой слоновой кости, а чернила местами выцвели, словно их коснулось дыхание времени. Автор, пожелавший остаться неизвестным, излагает события, случившиеся с ним в юности. Полагаю, что рассказ этот — не просто плод болезненной фантазии, но страница мрачной, возможно, истинной хроники одного угасающего рода.
Глава I. Странное наследство
Всё началось с письма. Оно пришло сырым ноябрьским утром, когда туман стелился по мостовым, а фонари едва пробивали его мглу. Письмо было от стряпчего из далекой Трансильвании, которого я никогда не знал. Он сухо, с педантичностью юриста, извещал меня о кончине моего дальнего родственника, барона Армина фон Штернберга. Старик умер, не оставив завещания, и я, как последний отпрыск боковой ветви, призывался в замок для вступления в права наследства.
Признаться, я почти забыл о существовании этой родни. Мой отец, порвав с семьей еще в молодости, не любил говорить о предках. Лишь однажды, в бреду горячки, он бормотал что-то о «проклятом гнезде» и о «том, кто не находит покоя». Тогда я не придал этому значения, сочтя за лихорадочный кошмар.
Теперь же, держа в руках плотный лист с сургучной печатью, я почувствовал холодок, пробежавший по спине. Но молодость любопытна и бедна. Я сел на первый же поезд, идущий на восток.
Глава II. Замок над пропастью
Путь был долог и утомителен. Чем дальше мы углублялись в горы, тем мрачнее становился пейзаж. Голые скалы сменялись вековыми лесами, где солнечный свет, казалось, никогда не касался мха. Наконец, когда экипаж, скрипя, взобрался на перевал, я увидел его.
Замок Штернберг не был похож на романтические руины. Это была тяжелая, приземистая громада из серого камня, вросшая в скалу, словно хищник, притаившийся над пропастью. Узкие окна-бойницы смотрели вниз, в туманную бездну, и ни одно из них не светилось.
Меня встретил единственный слуга — древний старик по имени Иоганн. Лицо его походило на пергамент, а глаза, казалось, видели то, чего не вижу я. Он не выразил ни радости, ни удивления, лишь поклонился и взял мой саквояж.
— Господин прибыл, — проскрипел он не то вопрос, не то утверждение. — Старый барон ждал вас. Хоть и не дождался.
Внутри замок оказался лабиринтом темных коридоров и пыльных залов. Мебель была накрыта чехлами, окна плотно занавешены. Воздух был спертым, пропитанным запахом тления и воска. Иоганн провел меня в комнату, служившую, видимо, библиотекой.
— Покойный барон, — сказал он, зажигая свечу, — проводил здесь все свои дни. Он велел, если вы приедете, показать вам сначала это.
Он указал на портрет, висевший над камином. С полотна на меня смотрел человек лет сорока. У него было бледное, аристократическое лицо, тонкие губы, сжатые в надменной усмешке, и глаза — темные, почти черные, с каким-то странным, притягательным блеском. Казалось, они следят за мной, куда бы я ни отошел.
— Кто это? — спросил я, невольно понизив голос.
— Это барон Карл фон Штернберг, пращур вашего рода, — ответил Иоганн. — Тот, кто построил этот замок. Говорят, он заключил сделку с тьмой, чтобы возвысить свой род. И тьма потребовала плату.
— Какую плату? — вырвалось у меня.
Вместо ответа старик подошел к массивному дубовому столу и указал на тяжелый, окованный железом ларец.
— Вот ваш наследный документ, господин. Хроника семьи. Прочтите её. И да хранит вас Господь.
Глава III. Хроника страха
Свеча оплывала. Я открыл ларец. Внутри лежала толстая тетрадь в кожаном переплете. Страницы были исписаны убористым, готическим почерком. Я начал читать.
Это была хроника рода фон Штернберг. Поначалу шли скучные записи о рождениях, браках и смертях. Но чем дальше, тем страннее они становились. Барон Карл, изображенный на портрете, прославился не только строительством замка, но и жестокостью. Он был одержим идеей чистой крови, и, когда его единственная дочь Эльза полюбила простого конюха, он замуровал обоих живыми в старом колодце во дворе.
Далее хроника повествовала о том, что с тех пор в роду стали рождаться дети с «печатью Карла» — с темными, бездонными глазами. Дети эти были тихи, задумчивы и несли в себе нечто чужое, нечто злое. Они редко доживали до зрелости. Те же, кто доживал, умирали загадочной смертью: бледнели, чахли и, наконец, засыпали, чтобы не проснуться. Но даже после смерти лица их сохраняли выражение блаженства и ужаса одновременно.
Перевернув страницу, я вздрогнул. Здесь была запись о моем отце. «Отверг нас. Уехал. Но кровь его — наша. Печать вернется через поколение».
Далее следовало описание последних дней моего покойного родственника, барона Армина. Он, оказывается, до конца жизни пытался искупить грех предка. Он приказал разобрать замурованный колодец и похоронить останки по христианскому обряду. Но было поздно. За несколько дней до смерти он писал: «Они просыпаются.

Эльза и её возлюбленный. Они зовут меня. Они идут из тьмы. Печать активирована. О, зачем я потревожил их прах?»
Последняя запись была сделана нетвердой рукой, буквы прыгали: «Не дай им овладеть портретом. Там его глаза. Глаза из склепа…»
Глава IV. Невеста из небытия
Я отложил тетрадь. Голова шла кругом. Мне хотелось бежать из этого проклятого места, но за окнами бушевала ночь, и идти было некуда. Я поднял свечу и снова взглянул на портрет.
И тут мне показалось, что глаза на полотне изменились. Они больше не были просто нарисованными — они стали живыми, глубокими, как ночное небо. В их глубине шевелился ужас и... призыв. Они манили меня, обещая нечто, от чего сладко замирало сердце.
Я почувствовал резкую слабость. В висках застучала кровь. В комнате стало холодно. Дверь медленно, со скрипом отворилась, хотя сквозняка не было.
На пороге стояла женщина. Высокая, стройная, в белом платье старинного покроя. Лицо её было бледно, как алебастр, губы — словно лепестки увядшей розы. А глаза... Они были темны и бездонны, как у портрета.
— Ты звал меня, — произнесла она голосом, похожим на шелест сухих листьев. — Ты — его кровь. Я пришла за своей платой.
— Кто ты? — прошептал я, вжимаясь в спинку кресла.
— Эльза, — ответила она. — Та, что не успела полюбить при жизни. Карл убил нас, но не убил нашу ненависть. Теперь я прихожу за каждым, в ком течет его кровь. Твой дядя освободил нас из колодца, но не смог остановить. Ты последний. Смотри в мои глаза.
Она сделала шаг ко мне. Я не мог отвести взгляд. В её глазах я видел уже не ужас, а бесконечную, холодную пустоту, которая влекла меня, как бездна.
Я почувствовал, как силы покидают меня. Свеча выпала из моих рук и погасла. В темноте раздался её шелестящий смех.
Но тут меня словно ударило. Я вспомнил слова из хроники: «Не дай им овладеть портретом».
Собрав остатки воли, я рванулся к камину, где лежала тяжелая кочерга. На ощупь, в темноте, я нашел её и, вложив в удар всю свою ненависть и страх, ударил по полотну.
Раздался жуткий, нечеловеческий вопль. Мне показалось, что кричит не один голос, а сотни. Потом наступила тишина.
Эпилог
Когда рассвело, Иоганн нашел меня лежащим без сознания посреди библиотеки. Портрет был сорван и разорван. Лица на нем не было — лишь дыра в холсте.
Старик молча подал мне воды и, не поднимая глаз, сказал:
— Вы смогли. Вы первый, кто смог.
Я не стал спрашивать, что он имел в виду. Собрав вещи, я в тот же час уехал.
С тех пор прошло много лет. Я живу в большом городе, среди шума и людей. Я стараюсь не смотреть в зеркала и избегаю темноты. Ибо временами, когда я смотрю в стекло витрины или в ночное окно, я вижу не свое отражение. Я вижу её. Эльзу. Она улыбается мне и ждет.
Она знает, что я вернусь. Потому что кровь Карла всё еще течет в моих жилах. И рано или поздно тьма потребует свою плату до конца.