Синие васильки

Часть первая. Детство
В деревне Заречье, что раскинулась на пологом берегу тихой реки, было всего две улицы да старая школа с облупившейся зелёной краской на наличниках. Дома Ивана и Марии стояли напротив друг друга – так близко, что, если высунуться из окна и крикнуть, было слышно.
Они не помнили, когда познакомились. Просто всегда были рядом – как две берёзы, выросшие из одного корня. Матери водили их в один и тот же садик, потом в один и тот же первый класс, где Иван сел за парту с Машей и сидел так все десять лет, отгоняя от неё мальчишек и подсказывая на контрольных по математике.
Летом они бегали на реку. Иван нырял с обрыва, а Мария сидела на берегу, плела венки из васильков и ругала его:
- Утонешь ведь. Что я тогда делать буду?
- А ты плачь, — смеялся он, выныривая и отфыркиваясь. - Красиво плачь, чтоб все видели.
Она бросала в него венком, и синие цветы плыли по воде, кружась.
У Машеньки были удивительные глаза – тёмно-синие, глубокие, как речная вода в августе под вечер. Иван однажды сказал ей об этом, когда им было по пятнадцать, и потом целую неделю ходил красный от стыда. А она молчала и улыбалась.
В выпускном классе он поцеловал её у калитки – торопливо, неловко, зажмурившись. Мария засмеялась, а потом заплакала.
- Дурак ты, Ваня.
- Дурак, - согласился он. - Пойдёшь за меня замуж?
- Пойду. Только не сейчас. Сначала выучимся.

Часть вторая. Расставание
Она поступила в педагогический – в областном центре, в двухстах километрах от Заречья. Он провалился на экзаменах и осенью получил повестку.
Провожали его всей деревней. Мария приехала на два дня, стояла на автобусной остановке в старом сером пальто и держала его за руку так крепко, что потом остались следы от ногтей.
- Два года, Машенька. Всего два года.
- Я буду ждать.
- Обещаешь?
- Обещаю.
Он служил на Дальнем Востоке. Письма шли по три недели. Сначала они приходили каждую неделю – плотные конверты, исписанные её ровным учительским почерком. Потом реже. Потом раз в месяц.
В последнем письме, которое он получил за полгода до дембеля, было всего несколько строк: «Ваня, прости меня. Я не могу больше. Не жди меня. Так будет лучше для всех. Мария.»
Он читал это письмо, наверное, сто раз, сидя в казарме на койке. Потом сложил вчетверо и убрал во внутренний карман. И не вынимал оттуда следующие полгода.

Часть третья. Возвращение
Мать встретила его на пороге, обняла и заплакала. А вечером, когда они сидели за столом, сказала осторожно:
- Ты про Марию-то знаешь?
- Знаю.
- Замуж вышла. За городского. Виктор зовут, при деньгах человек, машина у него. Свадьба была в мае, шумная. И... – она замялась. - Дочка у них родилась. Настенька.
Иван кивнул, глядя в тарелку.
- Ешь, мам. Вкусно очень.
Он уехал из Заречья через неделю. Устроился в областном центре на завод, потом выучился на монтажника-высотника, потом ушёл в строительную фирму. Работал много, зло, до темноты в глазах. Женщины у него бывали, но ни одна не задерживалась – все они рано или поздно замечали, что он смотрит куда-то сквозь них.
Прошло пять лет.

Часть четвёртая. Встреча
Была середина октября, промозглый вечер, дождь со снегом. Иван вышел из проходной, поднял воротник и пошёл к остановке.
У автовокзала, под козырьком, на чемодане сидела женщина. Рядом стояла девочка лет пяти в розовой курточке, слишком лёгкой для такой погоды, и тихо, безнадёжно плакала – так плачут дети, которые уже поняли, что от плача ничего не изменится.
Иван прошёл мимо. Потом остановился. Обернулся.
Женщина подняла голову.
Тёмно-синие глаза. Глубокие, как речная вода в августе под вечер.
- Машенька?
Она не ответила. Только смотрела на него, и было видно, что ей хочется провалиться сквозь землю.
- Машенька, - повторил он и подошёл. - Что случилось?
- Ничего, - сказала она. - Всё нормально. Мы ждём автобус.
- Куда?
Она молчала.
Он посмотрел на чемодан. Старый, перевязанный бельевой верёвкой. На девочку, у которой посинели губы. На часы над входом в вокзал – половина девятого, последний автобус на Заречье ушёл два часа назад.
Иван снял куртку и накинул на девочку.
- Пойдём. Тут кафе есть за углом.

Часть пятая. Разговор
В кафе было тепло и пахло борщом. Настенька уснула на диванчике, свернувшись калачиком, укрытая его курткой. Мария держала обеими руками чашку чая и говорила – тихо, не поднимая глаз.
- Он хороший был поначалу. Правда хороший. Я тогда... Ваня, я тогда испугалась. Мама заболела, деньги нужны были на операцию, а он предложил помочь. И сказал – выходи за меня. И я подумала: два года – это долго, ты меня, наверное, и не вспомнишь уже, у тебя там своя жизнь... Я себе это придумала, чтобы легче было. Чтобы себя не презирать.
- А потом?
- А потом он начал пить. И бить. Сначала меня, потом... – она осеклась. – Вчера он выставил нас за дверь. Сказал, что квартира его, что мы никто. Замок сменил. Я даже вещи Настины не все забрала.
- А мама твоя?
- Умерла три года назад. Дом в Заречье продали ещё тогда.
Иван молчал. За окном шёл дождь со снегом, и в свете фонаря капли казались золотыми.
- Ты меня ненавидишь? – спросила она.
Он посмотрел на неё. Она постарела – не по годам, а как-то устало, изнутри. Но глаза остались те же. Те же синие васильки.
- Нет, - сказал он. – Я тебя люблю. Я тебя всю жизнь люблю, дурочка.
Она заплакала – беззвучно, зажав рот рукой, чтобы не разбудить дочь.

Часть шестая. Север
Он снял им квартиру – маленькую, однокомнатную, на окраине. Помог Маше устроиться в школу, учителем начальных классов. Купил Настеньке зимнее пальто и сапожки, и девочка, которая сначала пряталась за материнскую спину, к декабрю уже звала его «дядя Ваня» и залезала на колени.
Он не торопил Марию. Она была как надломленная ветка – ей нужно было время.
- Дай мне полгода, - сказала она однажды. – Я развод оформлю, в себя приду. И тогда... тогда, Ваня, если ты ещё захочешь...
- Захочу.
В январе его вызвал начальник.
- Иван Петрович, есть объект. Ямал, вахтовый посёлок. Восемь месяцев. Деньги хорошие – за такой срок на квартиру собрать можно.
Он думал ровно одну ночь. Утром сказал Маше:
- Восемь месяцев. Вернусь – купим квартиру. Свою. Чтоб никто вас больше на улицу не выставил. И поженимся.
Она долго молчала.
- Восемь месяцев – это долго.
- Я вернусь. Я всегда возвращаюсь.
На вокзале Настенька обняла его за шею и не хотела отпускать. Мария стояла рядом, в том же сером пальто – он узнал его, это было то самое пальто, в котором она провожала его в армию.
- Я буду ждать, - сказала она. – На этот раз правда буду.

Часть седьмая. Домой
Связь на Ямале была плохая. Письма шли неделями, звонки срывались. В апреле она написала, что часто болеет, что кашель никак не проходит, но это ерунда, весенний авитаминоз. В мае писала, что легла в больницу «на обследование, ничего страшного». В июне писем не было.
В июле он получил телеграмму от соседки: «Мария в больнице, тяжело. Приезжай если можешь».
Он не мог. Вахта, вертолёт раз в две недели, штормовое предупреждение, срыв графика. Он выл в подушку по ночам и считал дни.
Он прилетел в конце августа.
Соседка, тётя Валя, открыла дверь и посмотрела на него так, что он всё понял ещё до того, как она сказала.
- Двенадцатого, Ванечка. Рак лёгкого, четвёртая стадия. Поздно нашли, очень поздно.
Он стоял в дверях и не мог войти.
- А Настенька? Где Настенька?
- Забрали. Родни-то нет никакой, отец родительских прав лишён давно, в розыске он. Забрали в детский дом, что на Северной.

Часть восьмая. Навсегда
Он пришёл туда на следующее утро. Директор, седая женщина в очках, долго изучала его документы.
- Вы ей кто?
- Никто, - честно сказал Иван. – Я её мать любил. С семи лет.
Женщина сняла очки.
- Это не аргумент для суда, молодой человек.
- Я знаю. Скажите, что нужно сделать. Я всё сделаю.
Это заняло одиннадцать месяцев. Справки, комиссии, школа приёмных родителей, проверки жилищных условий, отказ, апелляция, снова проверки. Он купил двухкомнатную квартиру на деньги с Ямала – с детской комнатой, где поклеил обои с бабочками. Он ездил в детский дом каждое воскресенье, и Настенька ждала его у окна с самого утра.
В июле следующего года ему выдали решение суда.
Настенька вышла к нему в коридор с маленьким рюкзачком, в котором помещалось всё её имущество. Ей было семь лет. Она посмотрела на него снизу-вверх – тёмно-синими глазами, глубокими, как речная вода в августе под вечер.
- Мы теперь навсегда?
- Навсегда, - сказал Иван.

Эпилог. Глаза
Летом они ездят в Заречье. Дома Марии давно нет – на его месте построили новый, чужой. Но река осталась прежней, и обрыв, и поле за околицей, где растут васильки.
Иван учит дочь плести венки. У него получается плохо – руки грубые, неловкие.
- Пап, ты неправильно делаешь. Надо стебелёк вот так подворачивать.
- А ты откуда знаешь?
- Не знаю, - пожимает плечами Настенька. – Само получается.
Он смотрит, как она сидит на берегу, склонив голову, и синие цветы мелькают в её пальцах. И солнце путается в её волосах.
Иногда она поднимает на него глаза – и у него перехватывает дыхание.
Потому что любовь не умирает. Она просто меняет глаза, через которые смотрит на тебя.
Настенька бросает готовый венок в воду, и он плывёт по течению, кружась, - синий, лёгкий, живой.
- Пап, а мама умела плести венки?
- Умела, - говорит Иван. – Лучше всех на свете.
Река несёт венок за поворот, туда, где вода становится золотой от закатного солнца. Они смотрят ему вслед, пока он не скрывается из виду.
А потом идут домой – ужинать.