Жизнь на грешной земле

ЖИЗНЬ НА ГРЕШНОЙ ЗЕМЛЕ
(посвящается)

В сорок первом. Война. Уходили на фронт три брата, 
Младшим сыном в семье оставался Василий-герой.
Строен, словно тополь, высок и одарён богато:
Синевой ясных глаз и красивой фигурой мужской.   

Соболиная бровь...  Взглянет  строго из-под капюшона-
Девчат той округи заставил замирать от любви.
В предчувствии горьких боёв и сурового кона,
Мать завыла в ту ночь, зашептала луну на крови.

Белая ведьма вела по пути кровавой войны
И лечила шептала старинные тайны в ночи.
Знала, кто жив, кто лежит не похороненным в степи
Людям дарила надежду,  свет для уставшей души.

В городе в те годы колдуньей была знаменитой,
Провожала сынов и читала судьбу по теням.
Знала мать:  по двоим её сердце скажется битым -
Сгинут где-то в Америке, чуждые родным краям.

Ну а младший, Василий, судьбой на время сбережён,
Вернётся в родные края без единого шрама. 
От свинцовой шрапнели и пуль он был  заговорён,
Да, не нарушится слово, что в ночь шептала мама.
 
Капитан в девятнадцать, комроты, сквозь пламя ведя
Сотни жизней солдат,  стоявших у смерти на грани.
Много выкосил фронт тех ребят под потоком дождя,
В жесточайших боях за высоты и за курганы

Васю ж смертная пуля в упор никогда не брала:
Вся шинель в лоскуты прострелена — что за чудеса!
И фуражка вся в дырах, где смерть над ушами прошла.
И допросы вели в тех особых и мрачных местах,
Но чиста перед Богом и властью его полоса. 

Воевал комроты Аввакумыч отважно, знатно,
Был за доблесть украшен огнём орденов, медалей.
В победном, святом сорок пятом вернулся обратно 
На побывку в дом, где его так пронзительно ждали.
 
Неделя прошла. Снова поезд хрипит у перрона.
С матерью и сестрой  простился душевно Василий.
Дан приказ  наступать на Запад для их эшелона
И вступить в беспощаднейший  бой с бандеровской силой. 
 
Наводить порядок и тушить вековые пожары, 
Где жесткий террор наводили на мирные сёла,
Где под корень губили людей нанося  удары,
Всем, кто русской речью владел и держался престола.

Но на вокзале случайном, средь шумящей России, 
Вдруг девчонку  он встретил — израненный птичий росток.
Ясноока Тоня, еврейка с улыбкой бессильной,
Возвращалась с Ирана, куда вдруг унес её рок.

После  болезни, слабая, у вокзального круга
Одинокая стояла, лаская лучами рассвет.
Блестели глаза её, карие звёзды испуга,
И на бледной щеке загорался предутренний след.

Свела Васю с ума ямочка и кроткий румянец,   
Росточек  её малый и косы длина до земли.
Он подумал в ту ночь: «Вот судьбы моей вечный танец»,
Понял сердце её среди чёрной, дорожной пыли. 

Везли поезда их  в противоположные дали, 
Тоня тоже поблекла, растеряна и смущена, 
В синих-синих глазах комроты, что грозы видали,
Свою главную веху мгновенно узнала она.

Часть третья: Граната и семейный фронт

Ответила «да» на безумное предложение —
Стать навеки его дорогой и любимой женой. 
Увез её рок  в далёкий район назначения…
В сорок пятом году, той победною, яркой весной.

Приехали в пункт, обжились они и расписались,
Дружно зажили, зная любви и тепла глубину.
Но черные силы бездушным потоком ворвались —
То бандеровцы скопом пошли в ту немую весну.

Кто-  на пути — убивали на месте, мгновенно,
В окна мирных домов летели ручные гранаты. 
Одна из них к Тоне влетела в окно откровенно…
На пятом месяце была, ни в чем не виновата .

Лишь рука обгорела — лицо ей спасти удалось,
Выбегала в дыму, в безумной тоске обмирая.
На крыльцо у ворот её хрупкое тело пришлось,
Где подняли бойцы у самого смертного края.

Сам Василий поднял, на руках из огня унося,
А спустя один месяц отвёз дорогую домой.
Сам вернулся на службу, по венам приказы нося.
Тоня стала  один на один со своею роднёй.

Но золовка не приняла, ни за что невзлюбила:
«Не достойна красавца-брата еврейка, мол, эта!
Хитростью взяла!» — и на ухо матери намыла,
Что ростом   мала и чужого, не нашего света.

Делать нечего Тоне — пришлось примириться, смолчать
И среди хмурой родни смиренно родов своих ждать…

Часть четвёртая: Мальчик в рубашке

Затянулись все раны, на коже не видно шрама, 
Срок настал, а вот и малец рождён голубоглазый. 
Весь лицом он в отца- рожден волевым, не на маму.
И в «рубашке» явился, в плёнке запелёнут сразу.   

Тоня в страхе спросила: «Что  же за чудо, о боже?»
И свекровь на расспросы её отвечала в сердцах:
«Тяжко будет жить, за себя и за брата, похоже…
Свой божественный крест понесёт он на хрупких плечах.

Много тяжких судеб  в его узелке разглядела,
Много видов смертей он пройдёт, проверяя свой дух.
Не завидна судьба, хоть прекрасна душа и  бела,
Но молитвой её не изменишь, мой голос потух».

Сняла бабка  плёнку, очистила нежное тельце, 
И замер у мамы в груди испуганный плач и крик:
Где у Тони рука обгорела от  бандеровцев,
На ручке младенца вдруг ожог проступил в тот же миг.
 
Пометил их рок... Время текло голодной чередой,
А чтоб выжить, работать в столовую Тоня пошла.
На двух работах сутками пахала, забыв  покой,
Но сына от смерти и голода, всю семью спасла. 

Вернулся Василий... Но счастья отмерено мало:
Дан приказ из Ворошиловграда — на Дальний Восток! 
Дорога длинна, и судьба их опять разбросала…
Семью оставляет и  снова  он в пути одинок. 

Часть пятая: Приморское детство

Жена с маленьким сыном лишь год спустя двинулась в путь,
Но муж на Украину снова судьбой переведён.
Слёз Тоня не лила — смогла на  все обиды махнуть,
Осталась в Приморье и был круг её встреч обделён.

Золовка с ведовкой-свекровью не ведали тепла,
Лишь внука  и любили, а Тоню кляли за глаза.
Муж больше не вернулся. Родня неправедно зажгла
В нём капли сомненья и… забыли, как Тоня спасла.

Ребёнка от голода в судорогах чёрных ночей.
Через три года Василия не стало на свете…
Дошла к Тоне весть от чужих и равнодушных людей:
Муж умер в больнице. Сказались окопы и эти :

Частые вахты в болотах, лежнёвках, грязной  воде…
Менингит подкосил капитана под занавес дней.
Так Тоня и осталась в Приморье в работе, в беде,
Среди сопок далёких, приморских глухих рубежей.

Тоня замуж пошла за местного. Магазин, дела.
В колею вошла жизнь, но семья  явилась другая.
Свекровь приморская Женечку невзлюбила, кляла,
У неё ведь своих была семья-банда большая.

Боялась старуха, что Тоня в дом злыдней приведёт,
Что всё унесёт, да и отнимет у кровных детей.
Мать сыну одежонку обновит — глядь, бабка крадёт,
Взамен подсупонив рванину из чужих закромей.

Да подзатыльник отвесит — с ребёнка какой же ответ?
Сварливая бабка ворчала восслед, что много пьет
С презреньем шипела соседям про чужой, лишний рот…
И Женечка рос худым, средь  подзатыльников и бед,

Слезинки не выдавит, маленький  берег свой оплот,
В глазах лишь один укор, да от боли зубы сведет.

В деревне все знали: старуха та — чёрная ве;дьма,
Всем сеяла зло и нао;тмашь губила людей
То сглазит кого-то, то па;дёт корова безве;дмо,
Наслав на соседей проклятья и горечь смертей

Часть шестая: Заступничество и воронок

Проснулась как-то ночью внезапно старушка-злюка,
И бросила косой свой взгляд  злой на пасынка кровать…
А там, над Женечкой раскинув нежно- нежно руки,
Склонилась Матерь Божья, спасая его от муки.

От страха сердце бабки сжалось и затрепетало,
И мальчика она с тех пор больше не обижала…

Рос пострелёнок шустрым, да бегал часто на море.
Под водой переплывал не раз огромный теплоход.
Ах, малыш  же беспечный, не смышлёное ты горе,
Ведь не знал ты, что под волнами судьба тебе несёт. 

Нырнул, как делал это обычно, в пену прибоя,
Проплыл... и солнца свет погас!  Да что ж это такое?!
Над ним стальной стеною второй корабль становится,
Кровью сердце обдало, оно не успокоится.
 
Все силы выжал под водой, сквозь винты пробивался...
Очнулся на песке морском. Но как здесь оказался?
Всю жизнь потом задавал вопрос: «Кто вынес?  И кто спас?»
Но тайно все ж знал: Святая Мать спасла в тот страшный час.

Шли дни. От мужа-пьяницы Тонечка давно ушла.
Жила с матросом, а в те года страна во тьме цвела:
За колосок украденный судили и садили,
За выручкой в сельмаге она и  не уследила.

Не разбирались долго, за ней приехал воронок...
И впаяли Антонине за растрату страшный срок.
Пацанёнок малый  в десять лет остался вдруг один:
Сбежал моряк. Никто не кормит и холод средь годин.

Часть седьмая: Зимняя вьюга и стог сена

Жил в холодной хибарке... Соседке за тарелку щей
Дрова колол часами, да и картошку шёл копать.
Мальчонка выбивался из последних самых  мощей,
Но на дырявой крыше голубей сумел он держать.

Птиц белокрылых любил, в породах их  разбирался,
Но распродал питомцев, чтобы с голоду не пропасть.
Купил кролей, разводил их, тем от смерти спасался,
Думал, продержится... Но грянула новая напасть.

Приморская зима, одежды нет, похолодало.
И матрос — любовник внезапно вернулся пьяным в дом.
Пасынка за шиворот — и вон с порога прогнал он,
В метель и снежную вьюгу вышвырнул его молчком.

И раздетый малыш как брошенная собачонка,
Не знал, как с бедой этой совладать, ведь темень кругом...
В замёрзшей ручке — зажатая мамина иконка,
Кружится снег... Да, неужели забыл Господь о нём?

Боль в детском сердце, отчаянье— проклятая доля!
Трепет раненной души десятилетнего мальца.
Побрел  он в глухой снегопад сквозь колющее поле:
«Рано сдаваться, — шептал себе — я пойду до конца!»

В чей-то старенький сарайчик с коровою забрался,
В пахнущий летом  большой  стог сена залез с головой.
И больше не плакал, а думать, как выжить, пытался...
А утром проснулся — и в исполком пошёл за судьбой.

Часть восьмая: Детдом в Барабаше и Божий суд

Приняли в исполкоме. Израненный вьюгой малец
Он был увезен в Барабаш, в сиротский приют, в детдом.
Тяжко пришлось: глумление старших и злой их венец...
Жесточайшие игры над щуплым и слабым малом.

То спичку во сне между  пальцев ног подожгут, смеясь,
То в сапоги зимой ледяной воды нальют тайком.
Не выдержал боль воробушек, к тайным лесам стремясь,
Сбежал с  приюта, скитался по сёлам  сам босиком.

Ловили, возвращали обратно не раз и не два,
Пока от побегов бесцельных пацан совсем не устал.
Здесь всё же кормили, давали  кров, тепло и права,
И Женечка  характер свой заново ковать там стал.

Теперь со врагами  хитрым был, осторожным вдвойне,
Удар вычислял, разрабатывал  все планы отпора.
В свободное время ушёл целиком к спортивной волне,
Нашёл верных братьев, и месть  уж наступила скоро.

Успех в учёбе, на ринге — враги просчитались в нём!
В страхе забились, зная: за слёзы получат сполна.
В сноровке, силе, уме  Евгений крепчал с каждым днём,
И трусы назад отступали, где шла его  война.

За ум уважали, просились погреться у  лучей,
За выдумки тонкие и дух, что стоял как скала!
Волчонком суровым воспитан он был среди ночей,
Детдом — это школа, что силу и выдержку дала.

Пятнадцать исполнилось. Свободы дождавшись своей,
Вернулась мать Тоня, да  и сына забрала домой.
Вечерняя школа и  работа—  опора  ночей,
Жизнь в колею входила,  дышала приморской весной.

Парень боксом занялся. И вспомнил сквозь прожитый шквал:
Тот лютый матрос-отчим, горький совхозный калека,
Сгорел заживо в доме в день, когда мальца изгонял…
За Женю Господь наказал, забрал жизнь человека.

Часть девятая: ОБХСС и горький обман

А жизнь поменялась. Мать  же снова с супругом сошлась,
Он в семнадцать на судно идёт молодым моряком.
Дальше — армия, служба. Потом и учёба зажглась:
К электротоку потянулся вдруг пытливым умом.

Подошли к нему люди военные в штатском, в тиши
И высшую школу милиции пройти поманя..
Согласился  Женя от чистой, доверчивой души,
Интуиции веря, предчувствию сил не тая.

И вот он на главном, опасном стоит направленьи —
В краевом УВД при  отделе ОБХСС, на хорошем счету.
Поездки, облавы, враги  и в горячем сраженьи
Стрельба на дорогах, где честно  он берег чистоту.

В те же годы и  женился, встретив молодку одну,
С дочкой малой,  совсем одна, с  тех же его городов.
Миловидна лицом, да и ростом мала в ширину...
Но бестия  же злая скрывалась под маской из слов.

Нагуляна с оккупантом в последний год той войны...
Пожалел парень дуру обманутую в добрый час:
Без жилья, одинока, и нету на ней  всей вины,
Малый кроха на ручках слезами лучился из глаз.

Ах, если бы заглянуть он в черную душу сумел,
Был бы Женя  спасён от грядущих и тягостных бед!
Но родился  общий сын. И пока  в работе горел
На суровых дорогах, скрывала жена  свой  же след.

Была нежна, добра на словах у домашней стены,
Пока он в работе, в движеньи, горит в вдохновеньи
Отдавал свои силы на благо приморской страны...
Не ведал, что дома его поджидало забвенье ...

Часть десятая: Ведовской дар и сила слова

Была у парня заветная мечта с малолетства —
Увидеть бабку с тёткой,  свою родину дальнюю.
С женой и детьми отбыл Женя в чертоги наследства,
В отпуск на Украину, в дорогу свою вокзальную.

По лицу племянника тётка мгновенно признала,
Пригласила с добром, любовью в дом скорее войти.
Но жене  убираться со двора вдруг приказала —
Та к матери ушла, не совпали их в жизни пути.

А тётка шепнула: «Дурна, не твоя это доля,
Чрез неё примешь горе,  от кармы вовек не уйти».
И в разговорах  у костра  средь широкого поля
Узнал о бабке, что крышу с дома пришлось им снести…

Крышу избы, чтоб колдунья могла умереть, вздохнуть,
Ждала  внука она, чтоб свой дар  ведовской передать. 
Месяца не хватило Жене, чтоб в глаза ей взглянуть 
И стал бы он сильным магом, тайны все мог бы познать.

Во власти его были бы знания древних веков…
Но подарка от судьбы Евгений никак  не желал
И был рад, что спасён от тяжёлых незримых оков,
Что бабушкин завет его душу крылом не обнял.

От злого  языка и так становилось всем жарко:   
Что в гневе  кому пожелает, то и  сбывалось всегда.
Такси как-то  ловил, когда солнце пекло неярко,
Они  мимо неслись, уходя, как сквозь пальцы вода.

Машине последней, обидой и злостью гонимый,
Он ей  крикнул вослед, нарушая дорожный покой:
«Пусть бы колёса  у тебя отвалились,  незримый!» —
Это слово зажглось над асфальтом ведовской стрелой...

Часть одиннадцатая: Колёса такси и чёрный шантаж

И тут из другого такси призыв: «Поехали, друг!»
Помчались... в пути тот таксист у обочины стоит.
Подходит Евгений, справа колеса лежат вокруг
«Как так? Ведь машина же новая! Да, что Бог творит?!

Много подобных мистических случаев бывало —
Так  родная кровь колдуньи-бабки проявилась в нём.
Но жизнь своим  уж путём неслышно дальше бежала,
И холодно душе становилось, зябко под дождём.

Через несколько лет былая жизнь под откос пошла:
Забросив детей, жена из дома стала исчезать.
Стащив деньги из семьи, безбожно спиртное пила,
По кабакам кружилась, открыто стала изменять.
 
И за  решёткой сидела по мелкой, глупой статье...
Но из-за детей Евгений терпел, готовя развод.
Срван был развод из-за  беременности на черте, 
И вот сын второй рождён... Твердили: все: «Твой это плод!»

Снова по гулянкам пошла... И снова назрел развод.
Змеиные  угрозы: «Сядешь,  не на один ты год!»
Незаконно пистолет хранил  — в злобе сдала она.
Обыск... Но оружие утопил, спасла глубина!

Ногами стучала бестия, крича ему во тьму:
«Если не отступишь от развода — засажу в тюрьму!»

Часть двенадцатая: Золотое дело и сон о крокодилах

Беззаботна, жить привыкла на полную халяву,
Муж прилично зарабатывал,  деньги нес с работы.
Пей да гуляй в удовольствие, бесстыдно лукавя,
Не проявляя о троих детях совсем заботы...

С огромным трудом Евгений все ж добился развода,
Но жена не отступилась от безумной угрозы:
В УВД по золоту, на главном его направлении,
Обвинила его с начальством в крупном хищении.

И кто в деле состоял — в итоге жестокий арест,
Громкий судебный процесс затрубил на весь этот крест.
Статьи вплоть до расстрела, затрубил  уже громкий процесс.
Конфискация полная, хоть и доказательств нет…
Осуждены были все. Генералу — пятнадцать лет. 

Евгений сидит в тюрьме. Сталин во сне ему снится:
Кулак он свой разжал и показывает пять пальцев.
Уже знал, что со свободою на пять лет простится,
Так и случилось —  срок установлен уже  страдальцу.

Апелляции долгие, надежда на  свободу…
Во сне два крокодила и детёныш к нему вышли
Из тёмного омута... Скостят два с половиной года.
Хранил же  Евгения, как обычно, Сам Всевышний.

Год с лишним в тюрьме он провел, а затем — поселенье.
Ведь он энергетик, пригодился властям невольно.
Мирно трудился на воле, будучи в заключенье,
Не беспокоил никто, начальство  было довольно.

Часть тринадцатая: Встреча и голос Неба

И вот  поселенье попала залетная птица
В ПМКа привели, где трудились в поту осуждённые.
Там начальник стоял, при нём — молодая девица...
Женя замер, взирая  глазами потрясёнными.

Выход из кабинета. Взгляд на мужчину метнула,
Он в ответ голубыми глазами ей улыбался.
Словно солнцем жарким в холодную душу задуло,
Пророческий Голос в сознании вдруг отозвался:

«Он — твой муж!» — прозвучало набатом над волей, клеткой.
Она — мастер, а он — осуждённый в подчинении.
Встречи лишь по делу, на стройке, под хмурою веткой,
Но Евгений был добр  с ней в регулярном общении.

А у девушки — в жизни нет света, одни невзгоды,
С  Донбасса приехала в край этот по договору.
Ей домой бы вернуться, забыв  все тяжкие   годы...
Да и здесь ей  не выплыть по воровскому напору...

Предложил Владивосток и адрес  дал на прощанье,
Через два долгих месяца обещал возвратиться.
По-военному проводил, завершив обещанье,
Уехал работать, где долг заставлял его биться.   

Были недруги, желавшие смерти Евгения,
А девчонка преданно все ждала возвращения...
Окончен был срок! Запирали враги все проходы,
Но верные друзья вернули билет и свободы.

Началась мирная жизнь. Но лишь луна закружилась,
И скоро— напали... Излечься беде не судилось:
Сзади, по-предательски,  лезвие в спину вонзили!
Прибыла «скорая», врачи от смерти чудом спасли.

Когда же придут эти дни, что в любви заслужили,
Дни золотые, что счастье, тепло  обоим несли?

Часть четырнадцатая: Пуля, смола и подвиг жены

Был приглашён он вновь на старое место работы —
Слишком много он знал по делам,  конторе нужен был.
Снова встал в этот строй, потекли дела и заботы,
Вся жизнь его с нуля, словно против течения плыл.

Командировки  его тайные, разные встречи...
Для прикрытия — главным на крупный завод, в кабинет.
В двух местах крутился, чтоб выдержать, дом обеспечить,
Но засада и  выстрел в упор! Новый шрам, как привет.

От смерти  хранила Святая Мать тайно и строго,
Испытания тяжкие длились, беда не ушла.
На заводе кроет крышу рабочий... Взгляд с порога
В бочку с кипящей смолой — взрыв! Успел  зажмурить глаза.

И от боли безумной рванулся он вбок, не закричал,
Шок, ничего не видя, с лицом обожжённым стоял...
Подбежали люди, от ужаса бледным округом,
В солидол его  окунули, спермацет кто-то дал,
Домой проводили, благо путь был почти за углом.

Дверь открыла жена —  от страха на месте обмерла:
На пороге стоял её муж, весь черен он,  как ночь!
Лишь белки обгоревших глаз сверкали,  в них боль жила
И бросилась к нему, задрожав, чтоб беде той помочь.

Промывала ожоги, в постель уложила за раз,
И недели лечила лекарством родное лицо.
Было страшно до крика, но целы зрачки — Божий спас!
С тихой дрожью в руках наносила мази на крыльцо...

И  все ж свершилось чудо любви, вопреки всем рубцам:
Кожа стала розовой, чистой, вернулся рельеф к глазам!

Часть пятнадцатая: Ангелы у дороги и сила любви

Рецепт  вечной молодости знакомые пытали —
Лет на пятнадцать скинул Евгений тогда, посвежел!
Жена была на много младше. Под стать устояли.
Итог грандиозный и благостный в их судьбах горел.

Жизнь в колее... Будни, работа, приморские дали…
но сквозь года опять подкараулила их беда.
В автокатастрофе, где четверо насмерть стояли,
Женя сильно страдал, что Святых увидал в те года.

И тело его — на сочной  траве  лежит дороги,
И ангелы белые  кружили над ним в вышине.
И звали к себе, отпуская  грехи, сами Боги…
Было легко! Возвращаться не жаждал к этой земле.

Но, жена, дочь пред очами: выживут ль в роке злого?
Разлуке — нет места! Мысль о ней, родной билась в груди...
Небо ответило  на верность обряда святого:
«Живи, коль любишь! Время твоё не пришло, уходи».

Внесли  в дом... И снова жена в грозовом потрясеньи:
«Входи скорей,  родной, на новое наше леченье!»
И затянулись суровые,  кровавые  раны,
Зарядка и  холодной водой обливанье впотьмах…

Исчезли,  развеялись серые тучи-туманы,
Что званными гостями плыли на крутых рубежах.

Дни летят один за другим... Вырос сын его старший,
Шалопай, жил с подругой отдельно, в хмельном кураже.
И отец  как-то раз навестил его, в думу  впавший...
Сын ту подругу по пьянке своей  ударил уже…

Часть шестнадцатая: Грех проклятия и пламя девяностых

Отец — ко сыну, ну а тот зверем кинулся в лицо…
Он часто пил, как будто порчу черную кто навел
И на крыльце родном из уст его сорвалось словцо,
Евгений проклял сына в гневе, разговор увел.

Чахнуть стал сынок, сгорая придорожной полыньЮ,
Внезапно из жизни  ушёл, оставив родне боль всю.

В работе Женя снова, на миг не остановиться —
Энергичный, сильный, успевал повсюду крутиться.
В лихие девяностые на плаву он удержался,
Тогда случай новый в жизнь его внезапно вмешался.

Обстановка в стране изменилась масштабно, круто,
Спекуляция враз  предпринимательством гордым стала.
Сменил работу, интересы он в те же в  минуты,
Торговля по рынкам повсеместно уж расцветала. 

И вот земля в аренде, дело, всё честно, законно,
Но в открытии, раскрутке шли шаги очень трудно.
Дань  бандитами не получена и  непреклонно
Стали мешать работать ему, давить безрассудно.

Машины пред точкой ставили, обзор закрывали
И натравили торговку наглую избить  жену...
Но, что с оружием верным ходила —те  псы не знали,
И вот, в ответ на палку, на солнце ствол  ее блеснул!

Торговка замерла, ударить больше не посмела,
Увидев воронёный пистолет перед глазами.
Не бывать  стрельбе и суду за неправое дело,
Но стала баба угрожать своими сыновьями…

Часть семнадцатая: Новогодний приговор и биты у гаражей

Евгений спас положение, где зло окружило,
Злодейку-торговку он отбросил от верной жены.
Та замахнулась с палкой, но кровь у нее  застыла —
От тихих слов, что сквозь зубы были ей возвращены:

«Ты завтра сдохнешь! И не увидишь  больше новых снов...»
Замер приморский рынок от этих пророческих слов.

Был вечер. Назавтра — ночь, Новый год ведь-  зимний праздник.
А утром — встреча жены с участником тех скандалов:
«Новый год был с той вместе... — и звучит вопрос бесстрастно, —
Кто муж твой? Слышала проклятие сил небывалых...»

Узнала жена, в полночь, под звон бокалов и тоста,
У торгашки в груди остановилось сердце... Просто.

Больше с Женей не играли, смотреть боялись в глаза.
Но черная зависть ждала  у темного гаража
И подослала охрана к ним  уже двух  амбалов,
Желая дело забрать себе тихо, без скандалов.

Случайно у дома осталась жена — сильно тогда болела.
Был один Женя, когда от тяжёлых бит защищался!
Молитвы, зашитая в куртку икона спасали тело,
С гаражей народ на крики и шум сбежался.
Не успели добить псы, покинули место боя...

И вновь жена родная, порог долгожданный, покой.
Как сил хватило выжить после такого измора?!
Ввалился в дом, избитый, но со стальной душой,
С кровавыми кулаками, закрыв этот ад за собой.

Часть восемнадцатая: Искупление и вечный покой

Школа ль детдома на выживанье его спасла?
Лежит заявление белым листом в прокуратуре...
Но просит забрать его грозно другая сторона —
Начальник охраны в мафиозной, крутой структуре.

Тот в кровных связях стоял с кремлёвской самой Москвой...
И слово забыть про это дело дал босс крутой.
И мир наступил. Друг друга каждый впотьмах позабыл,
Но с пистолетом Евгений теперь всегда выходил.

Новая  беда... Через десяток лет болезнь пришла.
Сколько ж страданий приняла его сильная душа!

В последней из  стадий метастазы зловеще росли...
Один — убит травами, выведен прочь до отказа,
От второго — отек, интоксикация, отравил...
Две смерти, что в гневе желал, Бог в кару и  превратил.

Сын перед смертью простил... За чужую жизнь — прощенья нет.
Билась жена за него, и выжить он  так пытался...
Но Женя знал: с того света шлют ему страшный привет,
Он долгой болезнью за грех свой пред Небом рассчитался.

Так, не проклинайте, люди,  никого и никогда!
Всё бумерангом точным обратно возвращается.
В последние дни, когда уходила его звезда,
Он жизнь вспоминал, тоска в его душу вгрызается.

Жена спросила тихо: «А если бы вернуть года,
Ты , милый мой, заново  всю эту жизнь бы  повторил?
»Улыбнувшись кротко, руку на сердце он положил:
«Не знаю... Было много горечи, боли, это да…

Было счастье и радость. Ведь это  же— моя судьба».

Эпилог

Так на ГРЕШНОЙ ЗЕМЛЕ  человеческий  кончился бег.
Как же  всю чашу горькую нам  суметь до дна  испить?
Но не даст Господь того, что не вынесет человек,
Он знает: сильный ангел его от беды сохранит.

Когда тебе с самого рождения дан Богом  крест,
Достойно неси его по жизни, с чистым смиреньем.
И выскажи судьбе свой решительный, твёрдый протест —
Назло всем бедам, промахам, злу и всем сомнениям!

2018
отредактировано