Жизнь на грешной земле

В сорок первом. Война. Уходили на фронт три брата, 
Младшим сыном в семье оставался Василий-герой.
Строен, словно тополь, высок и одарён богато:
Синевой ясных глаз и красивой фигурой мужской.   

Соболиная бровь...  Взглянет  строго из капюшона-
Девчат той округи заставил замирать от любви.
В предчувствии горьких боёв и сурового кона,
Мать завыла в ту ночь, зашептала луну на крови.

Белая ведьма вела по пути кровавой войны
И лечила шептала старинные тайны в ночи.
Знала, кто жив, кто лежит не похороненным в степи.
Людям дарила надежду,  свет для уставшей души.

В городе в те годы колдуньей была знаменитой,
Провожала сынов и читала судьбу по теням.
Знала мать:  по двоим её сердце скажется битым -
Сгинут где-то в Америке, чуждые родным краям.

Ну а младший, Василий, судьбой на время сбережён,
Вернётся в родные края без единого шрама. 
От свинцовой шрапнели и пуль он был  заговорён,
Да, не нарушится слово, что в ночь шептала мама.

Капитан в девятнадцать, комроты, сквозь пламя ведя
Сотни жизней солдат,  стоявших у смерти на грани.
Много выкосил фронт тех ребят под потоком дождя,
В жесточайших боях за высоты и за курганы.

Васю ж смертная пуля в упор никогда не брала:
Вся шинель в лоскуты прострелена — что за чудеса!
И фуражка вся в дырах, где смерть над ушами прошла.
И допросы вели в тех особых и мрачных местах,
Но чиста перед Богом и властью его полоса. 

Воевал комроты Аввакумыч отважно, знатно,
Был за доблесть украшен огнём орденов, медалей.
В победном, святом сорок пятом вернулся обратно 
На побывку в дом, где его так пронзительно ждали.

Неделя прошла. Снова поезд хрипит у перрона.
С матерью и сестрой  простился душевно Василий.
Дан приказ  наступать на Запад для их эшелона
И вступить в беспощаднейший  бой с бандеровской силой. 

Наводить порядок и тушить вековые пожары, 
Где жесткий террор наводили на мирные сёла,
Где под корень губили людей нанося  удары,
Всем, кто русской речью владел и держался престола.

Но на вокзале случайном, средь шумящей России, 
Вдруг девчонку  он встретил — израненный птичий росток.
Ясноока Тоня, еврейка с улыбкой бессильной,
Возвращалась с Ирана, куда вдруг унес её рок.

После  болезни, слабая, у вокзального круга
Одиноко стояла, лаская лучами рассвет.
Блестели глаза её, карие звёзды испуга,
И на бледной щеке загорался предутренний след.

Свела Васю с ума ямочка и кроткий румянец,   
Росточек  её малый и косы длина до земли.
Он подумал в ту ночь: «Вот судьбы моей вечный танец»,
Понял сердце её среди чёрной, дорожной пыли. 

Везли поезда их  в противоположные дали, 
Тоня тоже поблекла, растеряна и смущена, 
В синих-синих глазах комроты, что грозы видали,
Свою главную веху мгновенно узнала она.

Часть третья: Граната и семейный фронт

Ответила «да» на безумное предложение —
Стать навеки его дорогой и любимой женой. 
Увез её рок  в далёкий район назначения…
В сорок пятом году, той победною, яркой весной.

Приехали в пункт, обжились они и расписались,
Дружно зажили, зная любви и тепла глубину.
Но черные силы бездушным потоком ворвались —
То бандеровцы скопом пошли в ту немую весну.

Кто был  на пути — убивали на месте, мгновенно,
В окна мирных домов летели ручные гранаты. 
Одна из них к Тоне влетела в окно откровенно…
На пятом месяце была, ни в чем не виновата .

Лишь рука обгорела — лицо ей спасти удалось,
Выбегала в дыму, в безумной тоске обмирая.
На крыльцо у ворот её хрупкое тело пришлось,
Где подняли военные у смертельного края.

Василий и поднял, на руках из огня унося,
А спустя один месяц отвёз дорогую домой.
Сам вернулся на службу, по венам приказы нося.
Тоня осталась один на один со своей роднёй.

Но золовка не приняла, ни за что невзлюбила:
«Не достойна красавца-брата еврейка, мол, эта!
Хитростью взяла!» — и на ухо матери намыла,
Что ростом   мала и чужого, не нашего света.

Делать нечего Тоне — пришлось примириться, смолчать
И среди хмурой родни смиренно родов своих ждать…

Часть четвёртая: Мальчик в рубашке

Затянулись все раны, на коже не видно шрама, 
Срок настал, а вот и малец рождён голубоглазый. 
Весь лицом он в отца- рожден волевым, не на маму.
И в «рубашке» явился, в плёнке запелёнут сразу.   

Тоня в страхе спросила: «Что  же за чудо, о Боже?»
И свекровь на расспросы её отвечала в сердцах:
«Тяжко будет жить, за себя и за брата, похоже…
Свой божественный крест понесёт он на хрупких плечах.

Много тяжких судеб  в его узелке разглядела,
Много видов смертей он пройдёт, проверяя свой дух.
Не завидна судьба, хоть прекрасна душа и  бЕла,
Но молитвой её не изменишь, мой голос потух».

Сняла бабка  плёнку, очистила нежное тельце, 
И замер у мамы в груди испуганный плач и крик:
Где у Тони рука обгорела от  бандеровцев,
На ручке младенца вдруг ожог проступил в тот же миг.

Пометил их рок... Время текло голодной чередой,
А чтоб выжить, работать в столовую Тоня пошла.
На двух работах сутками пахала, забыв  покой,
Но сына от смерти и голода, всю семью спасла. 

Вернулся Василий... Но счастья отмерено мало:
Дан приказ из Ворошиловграда — на Дальний Восток! 
Дорога длинна, и судьба их опять разбросала…
Семью оставляет и  снова  он в пути одинок. 

Часть пятая: Приморское детство

Жена с маленьким сыном лишь год спустя двинулась в путь,
Но муж на Украину снова судьбой переведён.
Слёз Тоня не лила — смогла на  все обиды махнуть,
Осталась в Приморье и был круг её встреч обделён.

Золовка с ведовкой-свекровью не ведали тепла,
Лишь внука  и любили, а Тоню кляли за глаза.
Муж больше не вернулся. Родня неправедно зажгла
В нём капли сомненья и… забыли, как Тоня спасла.

Ребёнка от голода в судорогах чёрных ночей.
Через три года Василия не стало на свете…
Дошла к Тоне весть от чужих и равнодушных людей:
Муж умер в больнице. Сказались окопы и эти :

Частые вахты в болотах, лежнёвках, грязной  воде…
Менингит подкосил капитана под занавес дней.
Так Тоня и осталась в Приморье в работе, в беде,
Среди сопок далёких, приморских глухих рубежей.

Она замуж пошла за местного. Магазин, дела.
В колею вошла жизнь, но семья  явилась другая.
Свекровь приморская Женечку невзлюбила, кляла,
У неё ведь своих была семья-банда большая.

Боялась старуха, что Тоня в дом злыдней приведёт,
Что всё унесёт, да и отнимет у кровных детей.
Мать сыну одежонку обновит — глядь, бабка крадёт,
Взамен подсупонив рванину из чужих закромей.

Да подзатыльник отвесит — с ребёнка какой  ответ?
С презреньем шипела соседям про лишний чужой рот…
И Женечка рос худым, сред крика, тумаков и бед,
Пока ведовка ворчала, что много он ест и пьет.

Слезинки не выдавит, маленький  берег свой оплот,
В глазах лишь один укор, да от боли зубы сведет.

В деревне все знали: старуха та — чёрная ведьма,
Сеяла одно зло и  наотмашь губила людей
То сглазит кого-то, то падёт корова безведмо,
Наслав на соседей проклятия и горечь смертей.

Часть шестая: Заступничество и воронок

Проснулась как-то ночью внезапно старушка-злюка,
И бросила враждебный свой взгляд на пасынка кровать…
А там, над Женечкой раскинув нежно- нежно руки,
Склонилась Матерь Божья, от муки его закрывать.

От страха сердце бабки сжалось и затрепетало,
И мальчика она с тех пор больше не обижала…

Рос пострелёнок шустрым, да бегал часто на море.
Под водой переплывал не раз огромный теплоход.
Ах, малыш  же беспечный, не смышлёное ты горе,
Ведь не знал ты, что под волнами судьба тебе несёт. 

Нырнул, как делал это обычно, в пену прибоя,
Над ним стальной стеною второй корабль становится,
Проплыл... и солнца свет погас!  Да что ж это такое?!
Кровью сердце обдало, оно не успокоится.

Все силы выжал под водой, сквозь винты пробивался...
Всю жизнь потом задавал вопрос: «Кто вынес? И кто спас?»
Очнулся на песке морском — и чудом здесь остался,
Но тайно знал он: Святая Мать спасла в тот страшный час.

Шли дни. От мужа-пьяницы Тонечка давно ушла.
И жила с матросом, а в те года в стране  судили
За колосок украденный —  родина во тьме цвела:
За выручкой в сельмаге она и  не уследила.

Не разбирались долго, за ней приехал воронок,
Пацанёнок малый в десять лет остался вдруг один.
И впаяли Антонине за растрату страшный срок.
Сбежал морячок, оставив детство посреди годин.

Часть седьмая: Зимняя вьюга и стог сена

Жил в холодной хибарке... Соседке за тарелку щей
Дрова колол часами,  да и картошку шёл копать.
Мальчонка выбивался из последних самых  мощей,
Но на дырявой крыше голубей сумел он держать.

Птиц белокрылых любил, в породах их  разбирался,
Но распродал питомцев, чтобы с голоду не пропасть.
Купил кролей, разводил их, тем от смерти спасался,
Думал, продержится... Но грянула новая напасть.

Приморская зима, одежды нет, похолодало.
И матрос — любовник внезапно вернулся пьяным в дом.
Пасынка за шиворот — и вон с порога прогнал он,
В метель и снежную вьюгу вышвырнул его молчком.

И раздетый малыш как брошенная собачонка,
Не знал, как с бедой этой совладать, ведь темень кругом...
В замёрзшей ручке — зажатая мамина иконка,
Кружится снег... Да, неужели забыл Господь о нём?

Боль в детском сердце, отчаянье— проклятая доля!
Трепет раненной души десятилетнего мальца.
Побрел  он в глухой снегопад сквозь колющее поле:
«Рано сдаваться, — шептал себе — я пойду до конца!»

В чей-то старенький сарайчик с коровою забрался,
В пахнущий летом  большой  стог сена залез с головой.
И больше не плакал, а думать, как выжить, пытался...
А утром проснулся — и в исполком пошёл за судьбой.

Часть восьмая: Детдом в Барабаше и Божий суд

Приняли в исполкоме. Израненный вьюгой малец
Он был увезен в Барабаш, в сиротский приют, в детдом.
Тяжко пришлось: глумление старших и злой их венец...
Жесточайшие игры над щуплым и слабым малом.

То спичку во сне между  пальцев ног подожгут, смеясь,
То в сапоги зимой ледяной воды нальют тайком.
Не выдержал боль воробушек, к тайным лесам стремясь,
Сбежал с  приюта, скитался по сёлам  сам босиком.

Ловили, возвращали обратно не раз и не два,
Пока от побегов бесцельных пацан совсем не устал.
Здесь всё же кормили, давали  кров, тепло и права,
И Женечка  характер свой заново ковать там стал.

Теперь со врагами  хитрым был, осторожным вдвойне,
Удар вычислял, разрабатывал   планы отпора.
В свободное время ушёл целиком к спортивной волне,
Нашёл верных братьев, и месть  уж наступила скоро.

Успех в учёбе, на ринге — враги просчитались в нём!
В страхе забились, зная: за слёзы получат сполна.
В сноровке, силе, уме  Евгений крепчал с каждым днём,
И трусы назад отступали, где шла его  война.

За ум уважали, просились погреться у  лучей,
За выдумки тонкие и дух, что стоял как скала!
Волчонком суровым воспитан он был среди ночей,
Детдом — это школа, что силу и выдержку дала.

Пятнадцать исполнилось. Свободы дождавшись своей,
Вернулась мать Тоня, да  и сына забрала домой.
Вечерняя школа и  работа—  опора  ночей,
Жизнь в колею входила,  дышала приморской весной.

Парень боксом занялся. И вспомнил сквозь прожитый шквал:
Тот лютый матрос-отчим, горький совхозный калека,
Сгорел заживо в доме в день, когда мальца изгонял…
За Женю Господь наказал, забрал жизнь человека.

Часть девятая: ОБХСС и горький обман

А жизнь поменялась. Мать  же снова с супругом сошлась,
Он в семнадцать на судно идёт молодым моряком.
Дальше — армия, служба. Потом и учёба зажглась:
К электротоку потянулся парень пытливым умом.

Подошли к нему люди военные в штатском, в тиши,
Высшую школу милиции пройти поманили.
Согласился Женя от чистой, доверчивой души,
Хоть предчувствия смутные и сердце леденили.

И вот он на главном, опасном стоит направленьи —
В краевом УВД в   отделе,  на хорошем счету.
Поездки, облавы, враги  и в горячем сраженьи —
Стрельба на дорогах, где честно  он берег чистоту.

В те же годы и  женился, встретив молодку одну,
С малым дитем,  совсем одна, с  тех же его городов.
Миловидна лицом, да и ростом мала в ширину...
Но бестия  же злая скрывалась под маской из слов.

Нагуляна с оккупантом в последний год той войны...
Пожалел парень дуру обманутую в добрый час:
Без жилья, одинокая, и нету на ней  вины,
Милый кроха на ручках слезами лучился из глаз.

Ах, если бы заглянуть он в черную душу сумел,
Был бы Женя  спасён от грядущих и тягостных бед!
Но родился  общий сын. И пока  в работе горел
На суровых дорогах, скрывала жена  свой  же след.

Была нежна, добра на словах у домашней стены,
Пока он в работе, в движеньи, горит в вдохновеньи
Отдавал свои силы на благо приморской страны...
Не ведал, что дома его поджидало забвенье ...

Часть десятая: Ведовской дар и сила слова

Была у парня заветная мечта с малолетства —
Увидеть бабку с тёткой,  свою родину дальнюю.
С женой и детьми отбыл Женя в чертоги наследства,
В отпуск на Украину, в дорогу привокзальную.

По лицу племянника тётка мгновенно признала,
Пригласила с добром, любовью в дом скорее войти.
Но жене  убираться со двора вдруг приказала —
Та к матери ушла, не совпали их в жизни пути.

А тётка шепнула: «Дурна, не твоя это доля,
Чрез неё примешь горе,  от кармы вовек не уйти».
И в разговорах  у костра  средь широкого поля
Узнал о бабке, что кровлю с дома пришлось им снести…

Крышу избы, чтоб колдунья могла умереть, вздохнуть,
Ждала  внука желая свой дар  ведовской передать. 
Месяца не хватило Жене, чтоб в глаза ей взглянуть 
И стал бы он сильным магом, тайны все мог бы познать.

Во власти его были бы знания древних веков…
Но подарка от судьбы Евгений никак  не желал
И был рад, что спасён от тяжёлых томимых оков,
Что бабушкин завет его душу крылом не обнял.

От злого  языка и так становилось всем жарко:   
Что в гневе  кому пожелает, то  сбывалось всегда.
Такси как-то  ловил, когда солнце пекло неярко,
Они  мимо неслись, уходя, как сквозь пальцы вода.

Машине последней, обидой и злостью гонимый,
Он ей  крикнул вослед, нарушая дорожный покой:
«Пусть бы колёса  у тебя отвалились,  незримый!» —
Это слово зажглось над асфальтом ведовской стрелой...

Часть одиннадцатая: Колёса такси и чёрный шантаж

И тут из другого такси призыв: «Поехали, друг!»
Помчались... в пути тот таксист у обочины стоит.
Подходит Евгений, справа колеса лежат вокруг
«Как так? Ведь машина же новая! Да, что Бог творит?!

Много подобных мистических случаев бывало —
Так  родная кровь колдуньи-бабки проявилась в нём.
Но жизнь своим  уж путём неслышно дальше бежала,
И холодно душе становилось, зябко под дождём.

Через несколько лет былая жизнь под откос пошла:
Забросив детей, жена из дома стала исчезать.
Стащив деньги из семьи, безбожно спиртное пила,
По кабакам кружилась, открыто стала изменять.

И за  решёткой сидела по мелкой, глупой статье...
Но из-за детей Евгений терпел, готовя развод.
Но сорван был он из-за  беременности на черте, 
И вот сын второй рождён... Твердили все: «Твой это плод!»

Опять по гулянкам пошла... И снова назрел развод.
Незаконно пистолет хранил  — в злобе сдала она.
Змеиные  угрозы: «Сядешь,  не на один ты год!»
Обыск... Но оружие утопил, спасла глубина!

Ногами стучала бестия, крича ему во тьму:
«Если не отступишь от развода — засажу в тюрьму!»

Часть двенадцатая: Золотое дело и сон о крокодилах

Беззаботна, жить привыкла на полную халяву,
Муж прилично зарабатывал,  деньги нес с работы.
Пей да гуляй в удовольствие, бесстыдно лукавя,
Не проявляя о троих детях совсем заботы...

С огромным трудом Евгений все ж добился развода,
Но жена не отступилась от безумной угрозы:
Обвинила его с начальством в хищеньи дохода
На главном направлении «золотой» этой прозы.

Кто в деле состоял — в итоге всем жестокий арест,
Громкий судебный процесс затрубил на весь этот крест
Конфискация полная, хоть и доказательств нет…
Осуждены были все. Генералу — пятнадцать лет. 

Евгений сидит в тюрьме. Сталин во сне ему снится:
Кулак он свой разжал и показывает пять пальцев.
Уже знал, что со свободою на пять лет простится,
Так и случилось —  срок установлен уже  страдальцу.

Апелляции долгие, надежда на  свободу…
Во сне два крокодила и детёныш к нему вышли
С тёмного омута... Скостят два с половиной года.
Хранил же  Евгения, как обычно, Сам Всевышний.

Год с лишним в тюрьме он провел, а затем — поселенье.
Ведь он энергетик, пригодился властям невольно.
Мирно трудился на воле, будучи в заключенье,
Не беспокоил никто, начальство  было довольно.

Часть тринадцатая: Встреча и голос Неба

И вот в поселок попадает залетная птица —
В ПМКа, где трудились в поту все осуждённые.
Там начальник стоял, при нём — молодая девица...
Женя замер, взирая  глазами потрясёнными.

Выход из кабинета. Взгляд на мужчину метнула,
Он в ответ голубыми глазами ей улыбался.
Словно солнцем жарким в холодную душу задуло,
Пророческий Голос в сознании вдруг отозвался:

«Он — твой муж!» — прозвучало набатом над волей, клеткой.
Она — прораб, а он — осуждённый в подчинении.
Встречи лишь по делу, на стройке, под хмурою веткой,
Но Евгений был добр  с ней в регулярном общении.

А у девушки — в жизни нет света, одни невзгоды,
С  Донбасса приехала в край этот по договору.
Ей домой бы вернуться, забыв  все тяжкие годы...
Да и здесь ей  не выплыть против чужого напора.

Предложил Владивосток и адрес  дал на прощанье,
Через два долгих месяца обещал возвратиться.
По-военному проводил, завершив обещанье,
Уехал работать, где долг заставлял его биться.   

Были недруги, желавшие смерти Евгения.
Окончен был срок! Запирали враги все проходы,
А девчонка преданно все ждала возвращения...
Но верные друзья вернули билет и свободы.

Началась мирная жизнь. Скоро луна закружилась.
Сзади, по-предательски,  лезвие в спину вонзили,
Так быстро — напали... Извлечься беде не судилось:
Прибыла «скорая» и врачи от смерти хранили.

Когда только время придет, что в любви заслужили,
И снимутся маски с лица той роковой тишины?
Чтоб дни золотые двоим наконец-то явили
Те проблески надежд, в которые они влюблены…

Часть четырнадцатая: Пуля, смола и подвиг жены

Был приглашён он вновь на старое место работы —
Слишком многое знал по делам,  конторе нужен был.
Снова встал в этот строй, потекли дела и заботы,
Вся жизнь его с нуля, словно против течения плыл.

Командировки  его тайные, разные встречи...
Для прикрытия — главным на крупный завод, в кабинет.
В двух местах крутился, чтоб выдержать, дом обеспечить,
Но засада и  выстрел в упор! Новый шрам, как привет.

От смерти хранила Святая Мать тайно и строго,
Испытания тяжкие длились, беда не ушла.
На заводе кроет крышу рабочий... Взгляд с порога
В бочку с кипящей смолой — взрыв! Успел зажмурить глаза.

От боли безумной рванулся он вбок, не закричал,
А люди в ужасе  бежали к нему со всех сторон.
В солидол его  окунули, спермацет кто-то дал,
И домой проводили — ведь путь был почти за углом.

Дверь открыла жена —  от страха на месте обмерла:
На пороге стоял её муж, весь черен он,  как ночь!
Лишь белки обгоревших глаз сверкали,  в них боль жила
И бросилась к нему, задрожав, чтоб беде той помочь.

Промывала ожоги, в постель уложила за раз,
И недели лечила лекарством родное лицо.
Было страшно до крика, но целы зрачки — Божий спас!
С тихой дрожью в руках нанося на ожоги яйцо...

И  все ж свершилось чудо любви, вопреки всем рубцам:
Кожа стала розовой и вернулся рельеф к глазам!

Часть пятнадцатая: Ангелы у дороги и сила любви

Рецепт  вечной молодости знакомые пытали —
Годов пятнадцать скинул Евгений тогда, посвежел!
Жена была на много младше. Под стать устояли.
Итог грандиозный и благостный в их судьбах горел.

Жизнь в колее... Будни, работа, приморские дали…
Но сквозь года опять подкараулила их беда.
В автокатастрофе, где четверо насмерть стояли,
Женя сильно страдал, что Святых увидал он тогда.

Тело его — на сочной  траве  лежит у дороги,
Ангелы белые  закружили над ним в вышине.
И звали к себе, отпуская  грехи, сами Боги…
Было легко! Возвращаться не жаждал к этой земле.

Но, жена, дочь пред очами: выживут ль в роке злого?
Разлуке — нет места! Мысль о ней, родной билась в груди...
Небо ответило  на верность обряда святого:
«Живи, коль любишь! Время твоё не пришло, уходи».

Внесли его в дом… И жена в грозовом потрясенье
Сказала: «Входи же, родной, на лечение скорей!»
И вскоре затянутся раны, придет исцеленье,
Под крики полуночных ветров и холодных дождей.

Исчезли,  развеялись серые тучи-туманы,
Что на крутых рубежах порой были так не званы.

Дни летят один за другим... Вырос сын его старший,
Шалопай, жил с подругою отдельно, в хмельном кураже.
И отец  как-то раз навестил его, в думу  впавший...
Сын ту подругу по пьянке своей  ударил уже…

Часть шестнадцатая: Грех проклятия и пламя девяностых

Отец — ко сыну, ну а тот зверем кинулся в лицо…
Он часто пил, как будто порчу черную кто навел
И на крыльце родном из его уст сорвалось словцо,
Евгений проклял сына в гневе и разговор увел.

Чахнуть стал сынок, сгорая в придорожной полыньЕ,
Внезапно из жизни  ушёл, боль оставив  всю родне.

В работе Женя снова, на миг не остановиться,
В лихие девяностые он чудом удержался.
Энергичный, сильный, успевал повсюду крутиться,
Пока в судьбу его внезапно  случай не вмешался.

Обстановка в стране изменилась масштабно, круто,
Спекуляция  предпринимательством гордым стала.
Сменил работу, интересы он в те же в  минуты,
Торговля по рынкам повсеместно уж расцветала. 

И вот земля в аренде, дело, всё честно, законно,
Но в открытии, раскрутке шли шаги очень трудно.
Дань  бандитами не получена и  непреклонно
Стали мешать работать ему,  давить безрассудно.

Машины пред точкой ставили, обзор закрывали
И натравили торговку наглую избить  жену...
Но, что с оружием верным ходила — псы не знали,
И вот, в ответ на палку, на солнце ствол  ее блеснул!

Торговка замерла, ударить она не посмела,
Увидев воронёный пистолет перед глазами.
Не бывать  стрельбе и суду за неправое дело,
Но стала баба угрожать своими сыновьями…

Часть семнадцатая: Новогодний приговор и биты у гаражей

Евгений спас положение, где зло окружило,
Злодейку-торговку он отбросил от верной жены.
Та замахнулась  палкой, но кровь у нее  застыла —
От тихих слов, что сквозь зубы были ей возвращены:

«Ты завтра сдохнешь! И не увидишь  больше новых снов...»
Замер приморский рынок от этих пророческих слов.

Был уже вечер пред праздником зимним —  Новым годом,
А утром — встреча жены с участником тех скандалов:
«Встречала ли праздник с мужем под ночным небосводом?
Но кто он? Я слышала проклятье из темных шквалов...»

Узнала жена, в полночь, под звон бокалов и тоста,
У торгашки в груди остановилось сердце... Просто.

Больше с Женей не играли, смотреть боялись в глаза.
Но подослала охрана к ним  уже двух  амбалов.
И черная зависть ждала  у темного гаража,
Желая дело забрать себе тихо, без скандалов.

Случайно  дома осталась жена — сильно болела.
Он был один, когда от тяжёлых бит защищался!
Молитвы, вшитая в куртку икона спасли тело,
С гаражей народ на крики и шум быстро сбежался.

Не успели добить псы, покинули место боя,
Унося ноги прочь от израненного героя.

И вновь жена родная, порог долгожданный, покой.
Как же сил хватило выжить после такого измора?!
Ввалился в дом, такой избитый, но со стальной душой,
С кровавыми кулаками, закрыв тот ад за собой.

Часть восемнадцатая: Искупление и вечный покой

Школа ль детдома на выживанье его спасла?
Лежит заявление белым листом в прокуратуре...
Но просит забрать его грозно другая сторона —
Начальник охраны в мафиозной, крутой структуре.

Тот в кровных связях стоял с кремлёвской самой Москвой…
И мир наступил. Друг друга каждый впотьмах позабыл.
Оставить в покое слово дал сам начальник крутой,
Но из дому с пистолетом Женя всегда выходил.

Новая  беда... Через десяток лет болезнь пришла.
Сколько ж страданий приняла его сильная душа!

В последней из стадий метастазы зловеще росли,
Один — убит травами, выведен прочь до отказа…
Второго же отек и тяжелый синдром сотрясли,
Так в кару Господь превратил две чудовищных фразы.

Сын перед смертью простил... За чужую жизнь — прощенья нет.
Билась жена за него, и выжить он  так пытался...
Но Женя знал: с того света шлют ему страшный привет,
Долгой болезнью за грех свой пред Небом рассчитался.

Так, не проклинайте, люди,  никого и никогда!
Всё бумерангом точным обратно возвращается.
В последние дни, когда уходила его звезда,
Он жизнь вспоминал, тоска в его душу вгрызается.

Жена спросила тихо: «А если бы вернуть года,
Ты, милый мой, заново всю эту жизнь бы пережил?» 
С улыбкой, он прошептал: «Тяжелая моя верста...
Не знаю, правда... Слишком много боли в ней я носил».
Было счастье и радость. Ведь это  же— моя судьба».

Эпилог

Так на ГРЕШНОЙ ЗЕМЛЕ  человеческий  кончился бег.
Как же  всю чашу горькую нам  суметь до дна  испить?
Но не даст Господь того, что не вынесет человек,
Он знает: сильный ангел его от беды сохранит.

Когда тебе с самого рождения дан Богом  крест,
Достойно неси его по жизни, с чистым смиреньем.
И выскажи судьбе свой решительный, твёрдый протест —
Назло всем бедам, промахам, злу и всем сомнениям!

(посвящается)
2018 ред.