Жизнь на грешной земле

Израненный свиток из памяти бережно вынут,
Истории подлинной священная правда верна. 
Прочтите о тех, кто в огне и в лагерях не сгинул,
Чьи судьбы ковали суровый детский дом и война.

От сорок первого года и до наших  рассветов
Протянулась незримо ведовская, сильная нить.
Оставила память потомкам святые заветы:
Всем любить вопреки, и прощать, и по совести жить.

***************
В сорок первом. Война. Уходили на фронт три брата, 
Младшим сыном в семье оставался Василий-герой.
Строен, словно тополь, высок и одарён богато:
Синевой ясных глаз и красивой фигурой мужской.   

Соболиная бровь... Взглянет  строго из капюшона-
Девчат той округи заставлял замирать от любви.
В предчувствии горьких боёв и сурового кона,
Мать завыла в ту ночь, зашептала луну на крови.

Белая ведьма вела по дорогам лихолетья,
И лечила людей, возрождая надежду в ночи.
Знала, кто ещё жив, кто остался лежать в бессмертье,
И несла утомлённым сердцам очищенья лучи.

В городе в те года слыла колдуньей знаменитой,
Провожала сынов и читала судьбу по теням.
Провидела: сердце окажется дважды разбито —
Сгинут двое в Америке, чуждые родным краям.

А младший, Василий, воюет, судьбой окружённый,
Капитан в девятнадцать, комроты сквозь пламя ведёт
Сотни жизней солдат - исход на роду предрешённый...
Много выкосил фронт под свинцовым дождём этих рот.

Васю ж смертная пуля в упор никогда не брала:
Вся шинель в лоскуты прожжена — что за чудо-краса!
И фуражка вся в дырах, где смерть над ушами прошла, —
Дивно парня хранили родной матери словеса.

И допросы вели в тех особых и мрачных местах:
Не шпион ли, раз пули обходят его стороной?
Но святая молитва застыла на стойких устах,
И заступником шёл Ангел белый за прямой спиной.

Так Василий, судьбою от гибели верной сбережён,
Приедет в родные края без единого шрама.
От свинцовой шрапнели и взрывов был заговорён —
Не нарушилось слово, что в ночь ту шептала мама.

Воевал комроты Аввакумыч отважно, знатно,
Был за доблесть украшен сияньем наград, медалей.
В сорок пятом, победном, святом, вернулся обратно
На побывку в свой дом, где его отчаянно ждали.

Вот неделя прошла. Вновь поезд хрипит у перрона.
С матерью и сестрой простился душевно Василий.
Дан приказ наступать на Запад для их эшелона —
И вступить в беспощаднейший бой с бандеровской силой.

Наводить порядок, тушить вековые пожары,
Где жесткий террор наводили на мирные сёла,
Под корень губили людей, нанося им удары —
Всем, кто русской речью владел и держался престола.

На вокзале случайном, средь утомлённой России,
Вдруг девчонку он встретил — израненный птичий росток.
Ясноока Тоня, еврейка с улыбкой бессильной,
Шла из дальних краев, где укрыл от войны грозный рок.

После  болезни, слабая, у вокзального круга
Одиноко стояла, встречая лучами рассвет.
В больших глазах ее карих блестели звезды испуга,
И на бледной щеке загорался предутренний след.

Свела Васю с ума ямочка и кроткий румянец,
Росточек невысокий и косы длина до земли.
Мысль мелькнула в тот миг: «Вот судьбы моей вечный танец»,
И забилось сердце на дорогах, что косо легли.

Увезут поезда в совсем непохожие дали,
Тоня тоже затихла, растеряна и смущена,
В сине-стальных глазах комроты, что грозы видали,
Свою главную веху мгновенно узнала она.

Часть третья: Граната и семейный фронт

Ответила «да» на безумное то предложенье —
Стать навеки его дорогой и любимой женой.
Увёз обоих рок в далёкий район назначенья —
В сорок пятом году, той победною, яркой весной.

Приехали в пункт, обжились без прикрас, расписались,
Дружно зажили, зная любви и тепла глубину.
Но чёрные силы бездушным потоком ворвАлись —
Бандеровцы скопом влетели в  ночную тишину.

Кто был на пути — убивали на месте, мгновенно,
В окна мирных домов бросали ручные гранаты.
И к Тоне в окно залетела одна сокрушенно…
На пятом месяце была, ни в чём не виновата.

Лишь рука обгорела — лицо ей спасти удалось,
Выбегала в дыму, в безумной тоске обмирая.
На крыльцо у ворот тогда хрупкое тело пришлось,
Где подняли военные у смертельного края.

Василий и принял, на руках из огня унося,
А спустя один месяц отвёз дорогую домой.
Но сам вернулся на службу, верность присяге храня,
Жена осталась один на один с новою роднёй.

Но золовка не приняла, ни за что невзлюбила:
«Не достойна красавца-брата еврейка, мол, эта!
Хитростью взяла!» — и на ухо матери намыла,
Что ростом   мала и чужого, не нашего света.

Делать нечего Тоне — пришлось примириться, смолчать,
Тихо плакать ночами, обиды и боль прощая.
И средь хмурой родни приближения родов встречать,
В сотый раз за супруга белую ведьму скликая.

Часть четвёртая: Мальчик в рубашке

Затянулись все раны, на коже не видно шрама,
Срок настал, и малец ночью рождён голубоглазый.
Весь лицом в отца — волевой, непохожий на маму,
И в «рубашке» явился, в плёнке запелёнут сразу.

Тоня в страхе спросила: «Что это за чудо, Боже?»
И свекровь на расспросы с тоской отвечала в сердцах:
«Тяжко будет жить он, за две души сразу, похоже…
Свой божественный крест несёт на неокрепших плечах.

Много тяжких судеб в его узелке разглядела,
Много видов смертей он пройдёт, проверяя свой дух.
Не завидна судьба, хоть прекрасна душа и бЕла,
Злую долю молитвой не вымолишь — голос потух».

Сняла бабка плёнку, очистила нежное тельце,
И замер у мамы в груди испуганный плач и крик:
Там, где рана от взрыва горела у ней на сердце,
На ручке младенца ожог багровый выступил в миг.

Пометил их рок... Время шло бесконечною чредой,
А чтоб выжить, работать в столовую Тоня пошла.
На двух работах трудилась она, забыв про покой,
Но сына от смерти и голода, всю семью спасла.

Вернулся Василий... Но счастья отмерено мало:
Дан был новый приказ — уезжать на Далёкий Восток!
Дорога длинна. Эх, судьба их опять разбросала…
Семью оставляет и в неблизком пути одинок.

Часть пятая: Приморское детство

Жена с маленьким сыном лишь год спустя двинулась в путь,
Но муж на Украину опять судьбой переведён.
Слёз Тоня не лила — смогла на отчаянье махнуть,
Осталась в Приморье, где мир её стал уединён.

Золовка со свекровью-ведовкой не знали тепла,
Лишь внука любили, а невестку кляли за глаза.
Муж больше не вернулся... Родня неправедно зажгла
В нём капли сомненья, забыв, как от голода спасла.

Через три года Василия не стало на свете…
Дошла к Тоне весть от чужих и равнодушных людей:
Муж умер в больнице — окопы сказались и эти,
Тяжёленные вахты в болотах под занавес дней.

Менингит подкосил капитана средь грязной воды,
Антонина осталась одна в той работе, в беде,
Среди сопок далёких, где стынут былые следы,
На прибрежных пустых рубежах в беспросветной нужде.

Она замуж пошла за местного. Магазин, дела.
В колею вошла жизнь, но семья поднялась другая.
Свекровь приморская Женечку невзлюбила, кляла,
У неё своих была целая банда большая.

Боялась старуха, что Тоня в дом злыдней приведёт,
Что унесёт с дома, да отнимет у кровных детей.
Мать сыну одежонку обновит — глядь, бабка крадёт,
А взамен подсупонив рванину чужих закромей.

Да подзатыльник отвесит — с ребёнка какой ответ?
С презреньем шипела соседям про лишний чужой рот…
И Женечка рос худым, средь криков, тумаков и бед,
Пока ведовка ворчала, что много он ест и пьёт.

Слезинки не выдавит, берег маленький свой оплот,
А в глазёнках — один укор, от боли зубы сведёт.
В тихой далекой деревне старуху знал каждый род:
Звали чёрною ведьмой за злой и завистливый ход.

Часть шестая: Заступничество и воронок

Проснулась как-то ночью внезапно старушка в мУке,
И хмуро бросила взгляд косой на малую кровать…
А там, над спящим Женечкой раскинув нежно руки,
Склонилась Матерь Божья, готовая от бед спасать.

От страха сердце бабки сжалось и затрепетало,
И мальчика с тех пор она весь век оберегала...
Увидела, чья сила над сиротским детством встала,
И лихо из чужих закромов больше не сзывала.

Рос пострелёнок шустрым, без страха бегал на море.
Под килем проплывал не раз огромнейший теплоход.
Ах, вольный малыш, беспечный, несмышлёное горе!
Ведь не ведал, какую беду глубь морская несёт.

Нырнул, как делал это обычно, в пену прибоя,
Над ним стальной стеною второй корабль становится...
Проплыл под дном... и солнца свет погас! Что же такое?!
Сердце кровью облилось, никак не успокоится.

Все силы выжал до капли, сквозь винты пробивался...
Годами позже искал ответ: «Кто вынес и кто спас?»
На тёплом сухом берегу он чудом жить остался,
Твёрдо зная в душе: Божья Мать спасла в зловещий час.

Шли года. От мужа-пропойцы Антонина ушла,
И жила с матросом… Но строго в те года судила
Власть за колосок украденный. Жизнь суровой была...
За выручкой в сельмаге хозяйка не уследила. 

Не разбирались долго, вскоре приехал воронок,
Пацанёнок малый в десять лет остался вдруг один.
И присудили Тонечке за растрату страшный срок,
Сбежал любовник, оставив детство средь горьких руин.

Часть седьмая: Зимняя вьюга и стог сена

Жил в холодной хибарке... Соседке за тарелку щей
Дрова колол часами и картошку ходил копать.
Мальчонка выбивался из последних детских мощей,
Но на обветшалой крыше голубей сумел держать.

Птиц белокрылых любил, в породах их разбирался,
Но распродал питомцев, чтобы с голоду не пропасть.
Купил кролей, разводил, тем от гибели спасался,
Думал, продержится сам... Но грянула снова напасть.

Зима приморская, обуви нет, похолодало.
И отчим-матрос внезапно вернулся пьяным в свой дом.
Пасынка за шиворот — лихо швырнул от причала,
В метель и снежную вьюгу Женечку выгнал молчком.

Раздетый малыш, словно брошенная собачонка,
Не знал, как с бедой совладать, кромешная тьма кругом...
А в замёрзшей руке — зажатая мамы иконка,
Кружится снег... Неужели забыл Создатель о нём?

Боль в детском сердце, отчаянье — проклятая доля!
Трепет раненной души десятилетнего мальца.
Поплёлся в глухой снегопад сквозь колючее поле:
«Рано сдаваться, — шептал, — дойду до самого конца!»

В чей-то старенький сарайчик с коровою забрался,
В пахнущий летом большой стог сена залез с головой.
И больше не плакал, а выжить в ту ночь он пытался...
А утром проснулся — и в исполком пошёл за судьбой.

Часть восьмая: Детдом в Барабаше и Божий суд

Приняли в исполкоме. Израненный вьюгой малец
Был увезён в Барабаш, в сиротский приют, в детский дом.
Тяжко пришлось: глумление старших и злой их венец...
Жесточайшие игры вели над мальчишкой кругом.

То спичку во сне между пальцев ног подожгут, смеясь,
Иль в сапоги зимой ледяной воды нальют тайком.
Не выдержал боль воробушек, к тайным лесам стремясь,
Сбежал из приюта, скитался по сёлам босиком.

Но ловили, возвращали обратно не раз, не два,
Пока от побегов бесцельных мальчишка не устал.
Здесь всё же кормили, давали кров, тепло и права,
И Женя характер свой заново ковать стойко стал.

Теперь с недругами хитрым был, осторожным вдвойне,
Удар вычислял, разрабатывал планы отпора.
И в свободное время ушёл целиком к спорт-волне,
Нашёл верных братьев, и мщенье наступило скоро.

Успех в учёбе, на ринге — враги просчитались в нём!
В страхе забились, зная: за слёзы получат сполна.
В сноровке, силе, уме Евгений крепчал с каждым днём,
И трусы назад отступали, где шла его война.

За ум уважали и просились погреться в лучах,
Хваля выдумки тонкие, да дух, что стоял как скала!
Волчонком суровым воспитан парень был не в слезах,
Детдом — это школа, что силу и выдержку дала.

Пятнадцать исполнилось. Свободы дождавшись своей,
Вернулась мама Тоня и сына забрала домой.
Вечерняя школа, работа среди хмурых ночей —
Жизнь в колею входила, дышала приморской весной.

Парень боксом занялся. И вспомнил сквозь прожитый шквал:
Тот лютый матрос-отчим, горький совхозный калека,
Сгорел заживо в доме в день, когда мальца изгонял…
За Женю Господь наказал и забрал  человека.

Часть девятая: ОБХСС и горький обман

А время менялось. Тоня снова с супругом сошлась,
В свои семнадцать на судно пошёл  лихим моряком.
Дальше — армия, служба. И новая цель родилась:
К электротоку тянулся парень пытливым умом.

Подошли к нему люди военные в штатском, в тиши,
Высшую школу милиции пройти поманили.
Согласился Женя от доверчивой, чистой души,
Хоть предчувствия смутно сердце опять леденили.

И вот он на главном, опасном стоит направленьи —
В краевом УВД в отделе и на лучшем счету.
Поездки, облавы, враги и в горячем сраженьи —
Стрельба на дорогах, где честно он берег чистоту.

В те  годы и женился, встретив молодочку одну,
С малой крохою, совсем одна, из его городов.
Миловидная лицом, хрупка, словно струнка в плену...
Но какая бестия скрывалась под маской из слов.

Нагуляна с оккупантом в последний год той войны...
Пожалел парень дуру обманутую в добрый час:
Без жилья и одинокая, ведь нет на ней  вины,
Милая дочь на ручках слезками лучилась из глаз.

Ах, если бы в чёрную душу взглянуть тогда сумел,
Был бы парень спасён от грядущих и тягостных бед!
Родился общий сын... И пока муж на службе горел
На суровых дорогах, скрывала жена свой же след,

Была нежна, добра на словах у домашней стены.
Пока он в заботах, в разъездах живет в устремленье   
Отдавал свои силы на благо приморской страны,
Парень не ведал, что дома  поджидало забвенье.

Часть десятая: Ведовской дар и сила слова

Была у Жени заветная мечта с малолетства —
Увидеть бабку с тёткой, свою родину дальнюю.
С женой и с детьми отбывает в чертоги наследства,
В отпуск на Украину, в пору ту фестивальную.

По лицу племянника тётка мгновенно признала,
Пригласила с добром, любовью в дом скорее войти.
Но жене убираться со двора вдруг приказала —
Та к матери ушла, не совпали их в жизни пути.

А тётка шепнула: «Дурна, не твоя это доля,
Чрез неё примешь горе, от кармы вовек не уйти».
И в  разговорах у костра средь широкого поля
Узнал о бабке, чью кровлю дома пришлось разнести…

(А вскоре та тётка с ума сошла в горьком бессилье,
И с моста шагнула в пучину извилистой реки.
Вот примчалась и Тоня за архивом Василия,
И горькую правду узнала, зажав сердце в тиски.)

Снесли крышу избы, чтоб колдунья могла умереть,
Ждала внука родного, свой дар ведовской передать.
Успей бы Евгений до кончины в глаза посмотреть — 
Стал бы сильным он магом и тайны эпох смог познать.

Имел бы во власти  все знания ушедших веков…
Но подарка заветного парень совсем не желал,
И был рад, что спасён от тяжёлых томящих оков,
Что бабушкин завет его душу крылом не обнял.

От злого языка и так становилось всем жарко:
Что в гневе кому пожелает, то и сбывалось вдруг.
Раз такси ловил, когда солнце светило неярко —
Мимо мчались моторы, чертя свой безжалостный круг.

Машине последней, обидой и злостью гонимый,
Крикнул он у перрона, нарушив дорожный покой:
«Пусть колёса твои отвалятся, враг нелюдимый!» —
И слово зажглось над асфальтом ведовскою стрелой.

Часть одиннадцатая: Колёса такси и чёрный шантаж

И тут из другого такси призыв: «Поехали, друг!»
Помчались... Глядят, тот таксист у обочины стоит.
Подходит Евгений — колеса справа лежат вокруг.
А шофёр удивлён: «Новый транспорт! Что Бог тут творит?!»

Много подобных мистических случаев бывало —
Родная кровь ведовская бабки проявилась  в нём.
Но жизнь своим суетным путём дальше вдаль бежала,
И холодно сердцу становилось, зябко под дождём.

Через несколько лет былая жизнь под откос пошла:
Забросив детей, жена из дома стала исчезать.
Стащив  рубли из семьи, безбожно спиртное пила,
По кабакам кружилась, открыто стала изменять.

И за решёткой сидела по мелкой, глупой статье...
Ради детей Евгений терпел все, готовя  развод.
Но сорван был шаг его беременностью на черте —
И вот сын второй рождён... Твердили все: «Твой это плод!»

Опять по гулянкам пошла... И рухнул семьи оплот.
Незаконно пистолет хранил — в злобе сдала она.
Змеиные угрозы: «Сядешь теперь вот не на год!» 
Обыск... Но оружие утопил, спасла глубина!

Ногами стучала бестия, крича мужу во тьму:   
«Если не отступишь от ухода — засажу в тюрьму!»
Но парень стоял неколебимо в яростном дыму,
Не поддался честный капитан ее злому уму.

Часть двенадцатая: Золотое дело и сон о крокодилах 

Беззаботна, жить привыкла, где — полная халява, 
Муж прилично зарабатывал, деньги нёс с работы.   
Пей, да гуляй с удовольствием, дерзко и лукаво,   
О троих позабытых детях не явив заботы. 

С огромным трудом Евгений всё ж добился развода,
Но жена не отступилась от безумной угрозы:
Обвинила со всем высшим руководством дохода —
На главном направлении «золотой» этой прозы.

Кто в деле состоял — в итоге всем жестокий арест,
Конфискация полная, хоть доказательств и нет…
Судебный громкий процесс затрубил на весь этот крест,
Осуждены были все. Генералу — пятнадцать лет.

Евгений сидит в тюрьме. Сталин ночью во сне  снится:   
Взор — грозен. Кулак  разжал, показывает пять пальцев.
И понял: со свободой на пять лет теперь простится,
Дан знак свыше грозным роком безвинному страдальцу.

Апелляции долгие, надежда на свободу…
Во сне два крокодила и детёныш тихо вышли
Из бездны... Скостят два с половиной года к исходу,
Сохранил Евгения, как и прежде, Сам Всевышний.

Год с лишним в тюрьме он провел, а затем — поселенье.
Ведь он —  энергетик, пригодился властям невольно.
В городке дарил людям свет, будучи в заключенье,
Не беспокоил никто, и начальство довольное.

Часть тринадцатая: Встреча и голос Неба

И вот в ПГТ попадает залётная птица —
В ПМК —  трудились в поту лица осуждённые.
Там начальник стоял, при нём — молодая девица...
Женя замер, взирая глазами потрясёнными.

Выход из кабинета. Взгляд на мужчину метнула,
Он в ответ голубыми глазами ей улыбался.
Словно солнцем жарким в холодную душу задуло,
И пророческий Голос в сознании отозвался:

«Это муж твой!» — звучало набатом над волей, клеткой.
Была строгим прорабом, а парень — в святом смиреньи.
Встречи лишь по делу, на стройке, под хмурою веткой,
Но Евгений был добр в том душевном всегда общеньи.

А у девушки в жизни нет света, одни невзгоды,
В Приморье, с Донбасса приехала по договору.
Домой бы вернуться, забыв про прожитые годы...
Но и здесь ей не выплыть против чужого напора.

Предложил Владивосток и адрес дал на прощанье,
Через два долгих месяца обещал возвратиться.
По-военному проводил, закрепив обещанье,
Уехал работать, где долг заставлял его биться.

Были недруги, что желали погибели Жене.
Окончен был срок! Запирали враги все проходы,
А девчонка преданно ждала его возвращенья...
И верные братья вернули билет и свободы.

Началась мирная жизнь. Скоро луна закружилась.
Сзади, по-предательски, лезвие в спину вонзили —
Так быстро напали... Спастись от беды не судилось,
Но прибыла «скорая» — божьи врачи защитили.

Когда только время придёт, что в бедах заслужили,
Рухнут оковы безжалостной, роковой тишины?   
Пусть бы  дни золотые двоим, наконец, явили
Проблески светлых надежд, в которые все влюблены…

Часть четырнадцатая: Пуля, смола и подвиг жены

Вновь Женя  приглашён на старое место работы —
Слишком многое знал по делам, конторе нужен был.
Снова вернулся в строй, потекли дела и заботы,
Жизнь —  с полного нуля, словно против течения плыл.

Командировки его тайные, разные встречи...
Для прикрытия — главным на крупный завод, в кабинет.
В двух местах крутился, чтоб выдержать, дом обеспечить —
Но засада, и выстрел в упор! Новый шрам, как привет.

От смерти хранила Святая Мать тайно и строго,
Испытания тяжкие длились, беда не ушла.
На заводе кроет крышу рабочий... Взгляд с порога —
В бочку с кипящей смолой.  Взрыв! Успел зажмурить глаза.

От боли безумной рванулся он вбок, не закричал,
А люди с криками, в ужасе мчались со всех сторон.
В солидол его окунули, спермацет кто-то дал,
И домой проводили — ведь путь был почти за углом.

Дверь открыла жена — от страха на месте обмерлА:
На пороге стоял бедный муж, почернев, словно ночь!
Лишь белки обгоревших глаз сверкали, в них боль жила —
И бросилась к нему, задрожав, чтоб беде той помочь.

Промывала ожоги, в постель уложив в тот же час,
И недели лечила лекарством родное лицо.
Было страшно до крика, но целы зрачки — Божий спас!
С тихой дрожью в руках нанося на ожоги яйцо…

Все же свершилось чудо любви, вопреки всем рубцам:
Спал ожог со временем , кожа снова стала гладка,
И вернулся рельеф к дорогим и знакомым глазам.
И приморская жизнь потекла, как морская река.

Часть пятнадцатая: Ангелы у дороги и сила любви

Рецепт вечной молодости у него все искали —
Годов пятнадцать скинул Евгений тогда, посвежел!
Жена была намного младше. Под стать устояли,
Итог грандиозный и благостный в их судьбах горел.

Жизнь в колее... Будни, работа, прибрежные дали…
Но сквозь года опять подкараулила их беда.
В автокатастрофе, где четверо насмерть стояли,
Смог выжить Евгений, Святых увидав в Небе тогда.

Положили тело на сочной траве у дороги,
Ангелы белые закружили над ним в вышине.
И позвали душу в свои  неземные чертоги...
Свободен и легок стал в благоговейной тишине.

Но дочь, жена пред очами: выживут ль в роке злого?
Разлуке нет места! Мысль о любимой билась в груди...
Небо ответило на верность обряда святого:
«Живи, коль любишь! Время твоё не пришло, уходи».

Ступил на порог… Вновь  жена в грозовом потрясенье
Сказала: «Входи же, родной, на лечение скорей!»
И вскоре затянутся раны, придёт исцеленье,
Под шепот полуночных ветров и холодных дождей.

Исчезли, развеялись серые тучи-туманы,
И солнце взошло над судьбою двоих первозданно.
В мирные дни заживали тяжелейшие раны,
Но на рубежах крутых были порою незваны.

Дни летят один за другим... Вырос Роман — сын старший,
Шалопай, жил с подругой отдельно, в хмельном кураже.
И отец как-то раз навестил его, в думу впавший —
Тот подругу по пьянке в угаре ударил уже…

Часть шестнадцатая: Грех проклятия и пламя девяностых

Кинулся к сыну отец, но удар получил в лицо…
Тот беспросыпно горел, будто порчу кто-то навёл. 
Горько обиделся, что детище растет подлецом:
Проклял в отчаянном гневе и от ужаса ушел.

Чахнуть стал Роман, сгорая в придорожной полыни,
В раз ушёл из жизни, боль оставив горькую родне.
Так, бабкин дар явился в страшной силе, и отныне
Истомилась жизнь отца в безмолвной, хрупкой тишине.

В работе Женя снова, на миг не остановиться,
В лихие девяностые он чудом удержался.
Энергичный, сильный, успевал повсюду крутиться,
Пока в судьбу  внезапно случай дерзкий не вмешался.

Обстановка в стране менялась масштабно и круто,
Спекуляция предпринимательством гордым стала.
Сменил  работу Евгений и цели в те минуты,
Где розница бойко по рынкам везде расцветала.

Вот земля взята в аренду, дело честно, законно,
Но продвижение планов давалось весьма трудно.
Дань рэкета отвергнута, и тогда непреклонно
Враг пошёл на таран, чтоб потопить чужое судно.

Машины пред точкой ставили, обзор закрывали
И натравили торговку наглую избить жену…                !
Что с оружием верным ходит — псы того не знали,
И в ответ на палку, на солнце ствол внезапно блеснул!

Та в удивленьи замерла, ударить  не посмела,
Увидев воронёный пистолет перед глазами.                !
Не бывать стрельбе на рынке за разбойное дело,
Но стала баба угрожать своими сыновьями…

Часть семнадцатая: Новогодний приговор и биты у гаражей

Евгений спас положение, где зло окружило,
Злодейку-торгашку он отбросил от верной жены.
Та замахнулась палкой, но кровь у нее  застыла — 
От тихих слов, что сквозь зубы были ей возвращены:

«Ты завтра сдохнешь! И не увидишь больше новых снов...»
Замер приморский рынок от грозных пророческих слов.
В воздухе зимнем застыл финал, что будет так суров,
И закружился над грешной землёй танец колдунов.

Был уже вечер пред зимним торжеством — Новым годом,
А утром — встреча жены с участником тех скандалов:
«Встречала ли праздник с мужем под ночным небосводом?
Кто он? Вчера слышала проклятье из тёмных шквалов...»

Узнала супруга: в ту полночь, под звуки от тоста,
У торговки в груди остановилось сердце... Просто.
Ушло все зло в холодную тьму тихого погоста,
И сила колдовская вновь проявилась так остро.

Больше с Женей не играли, смотреть боялись в глаза.
Но подослала охрана к ним уже двух амбалов.               
И чёрная зависть ждала у тёмного гаража,
Желая дело забрать себе тихо, без скандалов.

Случайно дома осталась жена — сильно болела.    
Он был один, когда от тяжёлых бит защищался!
Молитвы, вшитая в куртку икона спасли тело,
С гаражей народ на крики и шум быстро сбежался.

Не успели добить псы, покинули место боя,
Но осталась гореть над землёю звезда живая.
Уносили они ноги прочь от лица героя,
И заступников рать над парнем стояла святая.

И вновь жена родная, порог долгожданный, покой.
Как сил хватило выжить после такого измора?!
Ввалился в дом весь избитый, но со стальною душой, 
С кровавыми кулаками, закрыв весь ад от взора.

Часть восемнадцатая: Искупление и вечный покой

Школа ль детского дома на выживание  спасла? 
И —  заявление белым листом в прокуратуре…
Но просит забрать его грозно другая сторона —
Начальник охраны в мафиозной, крутой структуре.

Тот в кровных связях стоял с кремлёвскою самой Москвой…
И мир наступил, улеглось напрочь без лишних мерИл.
Оставить в покое слово дал сам начальник крутой,
Но из дому с верным стволом Женя теперь выходил.

Новая беда... Спустя десяток лет болезнь пришла.
Сколько ж мучений стойко познала  сильная душа!   
И вспыхнула внутри внезапно роковая игла,
Жизнь на рубежах далеких догорала, не спеша.

В последней из стадий метастазы зловеще росли,
Один — убит травами, выведен прочь до отказа…
Второго же отёк и тяжёлый синдром сотрясли —
Так в кару Господь превратил две чудовищных фразы.

Сын пред смертью простил... За чужую жизнь — милости нет.
Билась жена за родного,  выжить он так пытался…               
Но Евгений знал: с того света — ему страшный привет,
Долгою болезнью за грех пред Небом рассчитался.

Так, не проклинайте, люди, никого и никогда!
Всё бумерангом точным обратно возвращается.            
В последние дни, когда замирала горько звезда,   
Жизнь вспоминал, и тоска скорбью в душу вгрызается.

Жена спросила тихо: «А если бы вернуть года,
Любимый, заново опасную жизнь бы пережил?»
В глазах туманных —  застывшие тревога и беда,
Пока в подушках белых он тихо угасал без сил.

С улыбкою прошептал: «Тяжёлая дана верста...
Не знаю... Хватило в мирской суете огненных гроз.
Была в ней радость и горе, но это — моя судьба,
И крест свой тяжелый до последнего края донес».

Эпилог

Так, на грешной земле человеческий кончился бег.         
Как же всю чашу горькую земную до дна испить?
Но не даст Господь того, что не вынесет человек,
Ведает: сильный ангел его от беды сохранит.

Когда тебе с самого рождения дан Богом крест,
Достойно неси его по жизни, с чистым смиреньем.
И выскажи судьбе свой решительный, твёрдый протест —
Назло всем бедам, промахам, злу и былым сомненьям!


(Посвящается памяти Евгения Васильевича.)
2018
ред.


Рецензии