На Патриарших

На Патриарших вечером летним некто к тебе подойдёт: Вид иностранца, лак на штиблетах, в золоте с платиной рот. И набалдашник трости старинной с пуделем черным в руке. Аннушка масло взяла в магазине, сердце заныло в тоске.
Видишь – грохочет, ярко сверкая, тот злополучный трамвай. Масло разлито, день догорает, жизнь переходит за край. Слушай историю: в Ершалаиме, двадцать столетий назад был прокуратором древнего Рима всадник Понтийский Пилат. В белом плаще с кровавым подбоем шаркая, шел на балкон.
Бедный философ, полный любовью, был в этот день обречен. Подлые деньги прятал Иуда, ворон кружил над горой. Плетью орудовал страшно и люто кентурион Крысобой. Только шептал еле слышно философ. лежа в засохшей крови – каждый по образу Бога был создан – каждый достоин любви. Зла не бывает, это лишь пена взбилась на чистой воде. Можешь не верить – плакали стены. Камни добрее людей.
Люди толкали Пилата на выбор – нужно распять наглеца. Солнце померкло, звери завыли. Царь? Да какой же он царь. Нищий бродяга, всех-то сокровищ – тога и ветхий хитон. Но не от мира сего его царство. То, что с начала времен.
Красное солнце и синие звезды плавились в божьих руках. В зыбкое чудо поверить не поздно. На Патриарших закат. Но не направит к рельсам ни Воланд, ни запевала  Фагот. Не одолеет вкрадчивой волей черный насмешливый Кот. Добрый Га-Ноцри, тихо и с миром ввысь поведет за собой. Смерть, не коснувшись, скатится мимо, только кровавый подбой память ужалит, словно заноза в месяц весенний нисан…
В крике последнем рот Берлиоза, впились тревожно глаза в белые ризы вечного неба, где не кончается свет, добрый философ кормит всех хлебом, а смерти, конечно, нет.