Рассказ к стиху

Она знала: мама её не слышит. И не дышит. С мамой случилась беда - та самая беда, от которой не бывает лекарств. И вот осталась только жизнь, которая идёт дальше. Но она всё равно была с мамой — мысленно, всегда. Каждый день, каждую минуту, даже когда делала вид, что не думает. Даже когда делала вид что не больно, пряча след от слёз на щеках...

Иногда она чувствовала маму рядом — так остро, что казалось, вот-вот обернёшься и увидишь. И тогда с губ само срывалось:

— Прости.

Ужасно, что подойти к маме она могла только взглядом - к старой фотографии на стене. К стеклу, за которым мама смеётся, щурится от солнца и уже никогда не обернётся.

Люди говорили ей: «Растворится. Боль растает, как снег по весне». И правда — утихло. Точно утихло. Жить можно, смеяться можно, даже забываться можно. Но бывает, снится.

И во сне мама живая. Снова дышит. Она бежит во двор и плачет, кричит всем, на весь свет: «Мама, мамочка моя! К нам в дом опять пришла удача! Я не сиротка! Я вновь дочь твоя!» И это счастье - такое настоящее, что просыпаться не хочется. Дрожью и неимоверной радостью настигает волна счастья...

Но поутру счастье иссякает. Быстро, в рассвете, пропадает — как тот самый снег. Она приходит на кухню, шепчет:

— Здравствуй.

Но мама там её уже не ждёт.

Тогда она берёт лист бумаги, запечатывает в конверт всю боль дочки — всё, что не сказала, всё, что не успела, всё, за что просит прощения. И сжигает на свечке, глядя, как бумага чернеет и улетает пеплом.

А если кто-то скажет вам — не верьте. Боль не исчезнет. Она просто станет легче. А дочка останется с мамой — мысленно, всегда.

А мама слышала

Мама слышала. Всё слышала — каждое «прости», каждое «здравствуй» утром, каждый лист, сгорающий над свечкой, и даже то, о чём дочка молчала. Она всегда это умела: слышать без слов.

Мама видела, как её дочь бежит через двор во сне — кричит и плачет от счастья, что мама снова дышит. И мама тянулась к ней, раскрывала руки, обнимала — пока хватало ночи. А когда рассвет забирал сон, мама оставалась рядом. Просто уже не в доме, а в другом месте, откуда всё равно видно.

Она хотела крикнуть: «Доченька, я здесь! Я рядом! Ты не одна — слышишь?» Но у того берега не было голоса, и все слова возвращались к ней самой.

Поэтому она делала единственное, что могла: оставалась. В запахе корицы на кухне, в тёплом хлебе, в сне засыпающей дочери, в том мгновении, когда та вдруг оборачивается и чувствует — кто-то здесь.

И когда дочка шептала в темноту: «Слышишь, мама?» — мама отвечала. Без звука. Но отвечала:

— Слышу, родная. Всегда слышу. И всегда жду тебя дома — там, куда боль не доходит.