Оловянная леди в пурпурном жабо

Вычти из сумерек оптику - выживет только рельеф
да гортанный, бряцающий альт за глухой переборкой.
Оловянная леди, свой гипсовый цоколь презрев,
возвышается над полированной, темной конторкой.
Ей в пурпурном жабо, в жестких складках тугого сукна
недоступна роскошная, влажная слабость гниения.
И, лишенная права на выдох, упрямо она
лишь фиксирует градус чужого, живого падения.
Кристаллической клетке неведом надрыв. В полусне,
где портьеры глотают пылинки, как сонные рыбы,
она кажется центром в оцепенелой стране,
где события смяты в бесформенные, грузные глыбы.

В ней заложен инстинкт ледника. Неподвижный анфас
отражает эпоху, застрявшую в узкой воронке.
Это сплав для солдат, но капризный, нелепый заказ
наградил её участью хрупкой, салонной картонки.
Оттого-то и пурпур жабо - не кокетливый штрих,
а попытка прикрыть эту серую, голую стужу.
Среди всех обитателей дома, давно не живых,
только в ней зреет бунт, не спешащий прорваться наружу.
Говорят, если градус падет - начинается слом,
«оловянная язва», съедающая силуэты.
Она ждет холодов. Так за брошенным, старым столом
ждут финальной раздачи проигравшиеся эстеты.
И, вбирая в себя этот затхлый, тяжелый покой,
она чувствует: в центре груди, под тугою застежкой,
просыпается зуд, управляемый тайной рукой,
усталость металла, грозящая стать серой крошкой.

Но однажды норд-ост, прокусив шпингалета затвор,
опрокинет торшер, и, споткнувшись о тень в полумраке,
оловянная леди объявит вещам приговор,
разразившись чумой, словно выступив в тайной атаке.
Её жесткий корсет покрывается сыпью золы,
изнутри прорывается серый, зернистый распад.
Это бунт вещества против вымысла, против кабалы,
в коей заперт металл, отражающий комнатный ад.
Осыпается шея. И пурпур, лишившись опоры,
опадает на пол, словно спущенный кем-то кумач.
И в мерцании пыли, сквозь эти раскрытые поры,
раздается беззвучный, победный, неистовый плач
той, что стала ничем, миновав унижение тлена,
избежав переплавки в безликий, покорный пятак.
В пустоте, над столом, где отчаянно воет сирена
сквозняка, утверждается высший, несломленный знак.