Епиталама для русалки и беса

Вывихнут берег. Вскипает тяжелый, чернильный разлом.
Копоть и сера ложатся на гладкость жемчужных наростов.
Он наступает - неловко, с изломанным в битве крылом,
к этой невесте, чье тело - мерцающий, вкрадчивый остров.
Брачное ложе - базальт, раскаленный внизу добела.
Стынет слюна на клыках, предвкушая слепое слиянье.
Воды вскипают, кроша ледяные свои зеркала,
чтобы впитать инфернальное, темное это сиянье.
Здесь не бывает свидетелей. Только ослепший кальмар
щупает бездну, где грех обручается с донной пучиной.
Так первородный, густой, иссушающий, яростный жар
сходится насмерть с холодной, скользящей, слепою причиной.

Схватка фактур. Перламутр принимает обугленный след.
Жадные жабры глотают густой, вулканический морок.
Их эпиталама - глухой, тектонический, сдавленный бред,
гул задыхающихся, разрывающихся намертво створок.
Он проникает в нее, как в бездонный, зияющий карст,
влажный и темный. Не знающий жалости черный венец
их коронует на царство без подданных и государств.
Там, где рождается страсть, неизбежно приходит конец.
Пар поднимается вверх, пеленая изогнутый хвост,
острый костяк остывает в объятиях вздыбленной пены.
Это не свадьба. Скорей - ритуальный, жестокий помост,
где обнуляются виды, основы, стихии и гены.

Их соискание - гибель. Ни беса, ни девы с хвостом
утро не сыщет в бурлящей, до дна пересохшей купели.
Только воронка вращается жадным, слепым жерновом
там, где тела, содрогнувшись, в едином броске докипели.
Нет ни тритонов рогатых, ни огненных, сумрачных рыб.
Здесь не бывает потомства. Лишь плотный, мерцающий, серый,
взмывший над остовом пар, оторвавшийся с грохотом с глыб,
стал компромиссом меж толщей воды и пылающей серой.
Если ты смотришь на дымку, что утром ложится на дол
это не морось, что виснет над лугом, нема и устала.
Это огонь до конца сквозь студеное тело прошел.
Это вода, наконец-то, в объятиях зла задышала.