Тяжёлый характер водителя трамвая Даши

В Бийске, где туман над Бией стынет,
И на горе белеет монастырь,
Трамвай по рельсам звонкими осями
Ведёт сквозь снег суровая Дарья.

Характер у неё — не мёд с малиной,
Не пряник тульский и не пастила.
Она пройдёт по старому вагону,
Сурова, неприступна и строга.

Ей крикнешь: «Здравствуйте!» — в ответ лишь брови
Взметнутся молнией над сталью глаз.
В её трамвае нет пустой любови
К улыбкам тех, кто входит в первый раз.
Рука нажмёт на кнопку так сердито,
Что вздрогнет стёкла в раме ледяной,
И чья-то просьба будет позабыта
За этой строгой броневой стеной.

За резкий тон, за взгляд прямой и колкий,
За то, что мир не красит в пастораль,
Её ругают бабушки на полках
И хмурый, невыспавшийся февраль.
Им кажется, душа её из стали,
Что ей чужда людская маята.
Они свой шанс счастливый потеряли
Понять, какая в ней живёт черта.

Но есть другие. Два-три человека,
Кто видит сквозь ворчание и лёд.
Старик со шрамом нынешнего века,
Студентка, что зачёт с трудом сдаёт,
Да мать-одна с двойняшками в коляске —
Они прочтут невидимый шифр:
Как под её суровою окраской
Скрывается надёжный, крепкий мир.

Когда скользят подошвы на морозе,
Когда дедок теряет свой жетон,
Она рванёт стоп-кран на повороте,
Нарушив расписания закон.
Промолвит сухо: «Под ноги смотрите»,
Поможет сумку втиснуть на перрон,
И спрячет пачку влажных салфеток
В карман потёртых форменных погон.

Двойняшки знают: если ехать страшно,
Когда гудит и кренится вагон,
Дарья объявит громко и отважно:
«Мы едем через сказочный каньон!»
А старику уступит место сзади,
Хотя табличек нет таких совсем,
И только взглядом, тихо, чуть не глядя,
Проводит, лишних не сказав дилемм.

Пусть для толпы она — гранит и камень,
Неласковый алтайский самоцвет.
Но этот норов — только прочный ставень
От сквозняков её былых побед.
Тяжёлый нрав — броня от липкой фальши,
От тех, кто лезет в душу напролом.
Ведь чем душа бездоннее и дальше,
Тем толще льда намерзшее стекло.

Звенит трамвай по улице Советской,
В салоне пахнет снегом и зимой.
Наш бийский ангел, строгий и не светский,
Всегда один, но всё-таки родной.
И те немногие, кто смог пробиться
Сквозь панцирь сваренный её души,
Везут в карманах главную страницу:
Под внешней льдиной сердце — для своих.