Глава 10

Влажный, пропитанный солью, соляркой и тухлой портовой тиной зелёный от ходящей здесь налички воздух Майами после того, как Мери осталась лежать на окровавленном кафел подсобке отеля с перерезанным горлышком красивой птички, фьють-фьють, чик-чик, казался физически смердящим, он въедался в поры, пропитывал льняные рубашки сырой гарью, дешёвым бензином и трупным ядом ушедшего дня, хорошо в таком живется только огромным ящерам. Пока за мутными, немытыми стеклами верхнего яруса казино медленно и вязко догорали тяжелые тропические сумерки, по-хэмингуэевски короткие и приятные для кубинцев, превращая океанский горизонт в сплошной, наливающийся свинцом синяк, «княжна» Мери была отпета без священников и зарыта в безымянной песчаной посадке за городскими доками, её смерть окончательно развязала бандитам руки, перечеркнула прежние обязательства и подвела жирную черту под долгим кровавым хаосом, и теперь этот игровой клондайк с его теневыми счетами, забитыми наличностью сейфами и купленной на корню местной налоговой полицией полностью перешел под их контроль, все документы, купчие и векселя были подмахнуты испуганным, заикающимся нотариусом под угрозой прижатого к кадыку разогретого на открытом огне лезвия кубинского мачете, а прошлые постоянные клиенты спешно рвали когти в сторону мексиканской границы на ржавых побитых «шевроле», черных не пускали со времен первого хозяина-азербайджанца, котрого убил Киллер, попросил Петя, с момента приезда Дона с Доктором стали пускать, залы мгновенно стали негритянскими, у негров другой запах, более сладкий, тошнотворный, он заполнил все заведение. Белые озранники-спецназовцы уволились, на смену им пришли итальянца, затылки, как стамеска, многие из них были хозяйские, сидевшие, которые понятия не имели о том, что происходит за океаном в далекой, мифической и чужой для них посткоммунистической стране под названием Россия, ничего не знали ни про МГУ, ни про какие-то подвалы с блатным «питоном», изобретенным прикованным к первому немецкому компьютеру пленным капитаном Андреасянрм,  карточки с обнулёвкой, роковую красоту русских женщин, смотрящих по раёнам и чужие кровавые разборки, ни разу в жизни не слышав потому, что весь их куцый, сжавшийся до размеров прицельной сетки псевдосицилийский мир сузился до восточного или южного побережья Америки, страны без образования, где каждый шаг вверх давался только через чужую и собственную кровь, а единственным рабочим законом оставалась баллистика, кинематика возвратной пружины и право того, кто успеет сорвать шептало на полсекунды раньше соперника, Авраам Линкольн дал братве свободу, а полковник Кольт уравнял их шансы. Прав всегда тот, кто стреляет первым.

Дон стоял спиной к огромному, погруженному в полумрак залу, прислонившись широким лбом к относительно прохладному стеклу панорамного окна, откуда открывался вид на слепящие неоновые огни ночного города и черную, маслянистую гладь умной океанской воды, мыслящий океан, и медленно потягивал из тяжелого хрустального стакана выдержанный десятилетний бурбон, чувствуя, как с плеч и затылка наконец-то спозает дикое, многонедельное напряжение этой непрерывной, сумасшедшей гонки на выживание в бегах от пожизненного. Он сделал всё, что обещал с самого начала, когда они встретились при определенных обстоятельствах, вытащил Гуду из последней «жопы», проявив при этом настоящий интернационализм, умыл кровью каждого, кто пытался встать у них на пути, отжал самое прибыльное заведение из новых на всём побережье и фактически подарил страдальцу новую жизнь, в которой тот больше не был жалким, шелудивым беглецом, прячущимся по темным углам и сырым подвалам от копов, кредиторов и портовых коллекторов, абсолютно ничего не требуя на это взамен. (Всех бунтовщиков в то восстание в СИЗО MDC расстреляли с самолета.) В полутёмном зале, где под высоким гипсовым потолком монотонно и бессмысленно гудели мощные американские кондиционеры, гонявшие по кругу сухой запах дорогого женского парфюма, свежевыкрашенного зеленым сукна тяжелых покерных столов на толстых ножках из орехового дерева и въевшегося в тяжелую драпировку суконных штор порохового дыма, висела плотная, почти звенящая тишина, нарушаемая лишь редким, сухим шуршанием новеньких стодолларовых банкнот, которые Гуду с жадной суетой перебирал за дубовым столом нового управляющего. Им стал он сам, прежнего рассчитал без выходного пособия, доктор вощил во вкус.

— Давай отсюда бегом, скажи спасибо, что сам жив остался!

— Всё кончено, доктор, мы забрали эту точку до последнего цента и до последнего заложенного перстня, — не оборачиваясь, хрипло и устало произнес Дон, звякнув кубиками подтаявшего льда о хрустальные стенки стакана и глядя на неясное, расплывчатое отражение зала в темном стекле, где доктор Гуду молча сидел над открытым нутром массивного несгораемого сейфа, лучшие годы, проведенные сами понимаете, где, знать о себе давали, — Мери и её мужа больше нет и спросить с нас кому бы то ни было в этом городе просто не с кого, а про всё, что происходит в мире за пределами этого штата, нам с тобой думать не резон, пусть там хоть все друг друга перережут, сожрут живьем или сгорят дотла в далеких северных столицах, нас это больше не касается, мы с тобой здесь полновластные, единственные хозяева и теперь будем всю оставшуюся жизнь только снимать сливки и считать чистую прибыль, вкусно пить и хорошо кушать. — С Закавказьем разница есть? Доктор Гуду медленно поднял голову от открытого нутра сейфа, пахнущего металлической пылью и сухой типографской краской, его глаза, воспаленные от беспрерывной бессонницы, животного страха и лихорадочного жара майамских ночей, были абсолютно сухими, темными и пустыми (длинные ресницы), словно внутри его иссушенной, деградировавшей души окончательно выгорело всё человеческое за те дни, что он провел в тени тяжелого, непререкаемого и давящего авторитета Дона, это было страшнее, чем в тюрьме. 

Он смотрел на широкую, мощную спину человека, который недавно ссадил его с электрического седла, подарил ему весь этот кругленький миллионный торт и спасительный билет в сытое, безнаказанное будущее, как вишенку, но вместо глубокой, собачьей благодарности Атоса Розовому в его перегретом мозге, отравленном паранойей и въедливым чувством собственной ничтожности, как у многих афроамериканцев, пульсировала только одна ядовитая, как укус либерийской кобры, мысль дон слишком добрый, а мир слишком тяжел, белые всегда будут давить чёрных своим авторитетом и смотреть на нас как на вшивых попрошаек, которые мелко клянчат у них свои объедки, любой в любой момент способен решить, что паршивый ниггер стал для него лишним ртом при делении доходов, и пустить его в расход точно так же легко, чисто и безжалостно, как он сам только что поступили с Мери главным образом потому, что богатая белая, а тупой Дон не понял, тупой, не каждый день удаётся замочить белых сучек, постоянно не давала ему покоя.

— Ну и пусть эта Мери умерла, — сказал Доктор, — зато у нас есть дело жизни! — Гуду сглотнул сухой, шершавый ком, подступивший к самому горлу, и его правая рука, до этого неловко ловившая и укладывавшая в стопки пухлые пачки сотенных купюр, плавно, бесшумно и удивительно точно соскользнула под нижнюю панель тяжелой дубовой столешницы, где на специальном мощном магните висел короткий «вороненый» тридцать восьмого калибра, оставленный когда-то прошлым управляющим на случай внезапного налета нежданных грабителей. Пальцы доктора нащупали холодную, рифленую рукоять из щек американского ореха, нажимная собачка барабана встала на свое место, и металл револьвера отозвался в его ладони тяжелой, маслянистой готовностью отдавать свинец. Это был первый раз, он никогда не держал в руках огнестрельного оружия, ни пистолета, ни, тем более, автомата.

— Да, Дон, ты абсолютно прав, нас это больше не касается, — тихо, почти беззвучно прошептал Гуду, вставая из-за стола и делая два абсолютно бесшумных шага по мягкому высокому персидскому ковру, покупал ещё Петр, босая нога утопает в них по щиколотку, по направлению к стоящему у окна Дону, пока короткий револьверный ствол плавно и непреклонно поднимался на уровень чужих широких лопаток, вымеряя ручную поправку на плотную ткань клубного фиолетового пиджака и порывистый сквозняк, бьющий из решетки кондиционера, поставленного на +19, меньше слишком холодно. Дон не успел понять, откуда пришел удар и почему вдруг в замкнутом пространстве зала раздался этот сухой, короткий хлопок, за которым последовал тяжелый, чавкающий звук свинцовой пули, подумал, у кого-то лопнула покрышка, вошедшей точно между лопаток, пробившей ткань, мышцы, легкое и размозжившей грудной позвоночник, врачи знают, куда целиться. Стакан с бурбоном выскользнул из слабеющих, мгновенно потерявших всякую чувствительность пальцев и со звонким хрустом разбился о мраморный пол, разбрызгивая янтарную жидкость и мелкий лед, а сам Дон, не удержавшись за гладкий подоконник, тяжело и неуклюже сполз по панорамному стеклу, оставляя на нем широкий, липкий кровавый след. Он упал на бок, тяжело и судорожно хватая ртом ледяной воздух из кондиционера, и уставился на доктора снизу вверх своими темными, быстрыми остекленевающими глазами, в которых застыло не столько мучительное физическое страдание, сколько дикое, нечеловеческое изумление перед лицом абсолютного, немотивированного предательства, попал в «чёрный капкан». Доктор Гуду сделал еще один шаг вперед, встал прямо над дергающимся в предсмертной агонии Доном, сжимая в курящейся легким дымком руке тяжелый вороненый ствол, и с холодным, отстраненным любопытством посмотрел в его угасающее лицо, чувствуя, как вместе с этим выстрелом из его собственного тела уходит многолетний, парализующий страх перед чужой волей. Огнестрельное орудие ему не очень понравилось, отбойный молоток, холодное лучше, прямой контакт с жертвой.

— Приколи, дон, но хозяин у этого места должен быть один, — произнес Гуду сухим, чужим голосом и, не мигая, плавно дожал спусковой крючок во второй раз, вгоняя пулю точно в затылок лежащего на окровавленном мраморе человека, чтобы навсегда закрыть этот счет и остаться единственным владельцем затихшего казино, контрольный, запомнил, такой делали в кино. Тяжелый, сизый дым от двух выстрелов в упор ещё висел плотной, неподвижной пеленой над окровавленным мрамором кабинета VIP, когда доктор Гуду, брезгливо перешагнув через затихающее, судорожно вытянутое тело дона, медленно опустил стволом вниз дымящийся «Револьвер» и на мгновение замер, прислушиваясь к гулкой, мертвой тишине, накрывшей их казино. За панорамным окном всё так же безучастно перемигивались неоновые вывески Майами, города, где никто не бедствует, океанская гладь впитывала в себя последние черные тени ушедшего за горизонт тропического заката, а внутри огромного, затихшего помещения продолжали ровно и равнодушно гудеть кондиционеры, выдувая из вентиляционных решеток ледяные струи воздуха, в которых смешивались запахи сгоревшего пороха, свежей крови и разбитого бурбона. Гуду тяжело, прерывисто вдохнул этот коктейль из смерти и только что обретенной власти, чувствуя, как внутри него, вместо ожидавшегося ужаса или раскаяния, расправляет крылья липкая, холодная эйфория человека, который одним нажатием на спусковой крючок перерезал последнюю пуповину, связывавшую его с прошлым. Он больше не был вечным вторым номером, не был трусливым прихвостнем при сильном и безжалостном боссе, не был беглым лекарем, за которым тянулся след федерального розыска из Нью-Йорка, теперь весь этот глянцевый «новый мир» с его закрытыми покерными столами, зеленым сукном рулеток и забитыми до отказа сейфами принадлежал ему одному! Черт возьми, если пойдет так, он сможет стать первым чернокожим президентом. Гуду подошел к массивным дубовым дверям, ведущим на служебный пролет, повернул тяжелый латунный засов и выскочил в коридор, где у стены, вжав головы в плечи и судорожно вцепившись в рукоятки своих дробовиков, замерли два дюжих охранника-итальянца второго поколения, на родном ни слова, прибежавших на звук выстрелов, но не посмевших войти без команды дона.

— Дон решил уйти в крайность и забрать всё себе, мне пришлось его осадить, — сухо, не терпящим возражений тоном чеканя каждое слово, произнес Гуду, устремив на наемников свой сухой, воспаленный взгляд, в котором больше не прослеживалось и капли прежней африканской робости, — теперь здесь командую я, зайдите в зал, заверните то, что от него осталось, навесьте на ноги пару чугунных гирь из котельной и вывезите миль на пять от берега, чтобы его даже не нашли, а если кто-то из городских спросит, где Дон, скажете, что он улетел на сходку в Чикаго, как у вас это называется, решать вопросы, всё понятно?

— Вы увеличите нам зарплату? — спросил один, самый большой.

— Потом поговорим. — Итальянцы, переглянувшись и с трудом сглотнув нахлынувший страх перед этим изменившимся до неузнаваемости, насквозь пропитанным чужой кровью негром, молча кивнули, у них семьи, и, боком прошмыгнув в проем двери, принялись возиться с грубым брезентовым чехлом, пока сам Гуду вернулся за дубовый стол. Он сел в глубокое кожаное кресло, которое еще полчаса назад занимал сам дон, положил револьвер прямо поверх пачек сотенных купюр и впервые за много месяцев глубоко, во всю грудь выдохнул, позволяя себе расслабиться. Кое-что от прежнего хирурга все-таки в нём осталось! Операция была трудной, но успешной. Прошел час, затем второй, ночь над Майами окончательно вступила в свои права, шумы в коридорах казино затихли, мокрый мрамор в зале был до блеска вымыт и дезинфицирован содой, так что от кровавого следа у панорамного окна не осталось и следа, а Гуду всё сидел в кресле, погруженный в лихорадочный подсчет будущих барышей и перестройку схемы крышевания, надо пересмотреть годичный договор со здешней полицией. (Был бы Джеки, он бы ему помог.) Читай молитвы, пока не будешь в ветхозаветных играх! Он чувствовал себя абсолютным победителем, хозяином положения, человеком, которому удалось обхитрить саму судьбу и перешагнуть через труп того, кто считал себя его коренным гуру, Гуду стал Иудой. Однако около полуночи, когда тишина в закрытом заведении стала особенно плотной и вязкой, с нижнего яруса со стороны грузового лифта, служащего для инкассации и привоза спиртного, раздался странный, размеренный глухой звук — не грохот, не крик, а сухой, металлический лязг, с которым тяжелая автоматическая задвижка входит в паз, перерезая питающий кабель, Гуду мгновенно вскинул голову, его пальцы привычно судорожно дернулись к лежащему на столе револьверу, но он тут же вспомнил, что барабан пуст, а патронташ остался в кармане выброшенного пиджака, мало ли.

Из темноты длинного, погруженного в полумрак коридора, шагая мягко, неспешно и с особым кавказским блатным флёром, со снайперской точностью, выплыла высокая, костистая фигура в строгом, идеальном черном дорогом пальто от-кутюр, которое выглядело дико и неестественно посреди майамской тропической жары. Человек держал в правой руке длинный советский «АПС» с навинченным тяжелым цилиндром глушителя, смотрящим ровно в пол, такие выдавались командиам взводов в комендантских ротах не на территории СССР, а его лицо, изрезанное глубокими морщинами, оставалось абсолютно непроницаемым, как у заправского разбойника, его глаза, обесцвеченные, сухие, но всё ещё карие, кавказцы, если они счастливы, живут долго, с тяжелым прищуром профессионального ликвидатора въелись в Гуду в переносицу сквозь полумрак зала с такой ледяной ненавистью, что у доктора мгновенно перехватило дыхание, а внутри всё похолодело от предчувствия неминуемой расплаты. Это киллер!
Это и был киллер по кличке Шах, человек, про которого в узких криминальных кругах говорили только шёпотом и присутствие которого в Майами могло означать лишь одно, зачистку всех, кто имел отношение к этой кровавой афере, в данном контексте всех означало одного доктора, дона из изолятора Гуду уже зачистил.

— Ты поздно пришел, кто ты, я не знаю, — попытался выдавить из себя Гуду, с трудом удерживая дрожь в подбородке и выпрямляясь в кресле, чтобы придать себе хоть капли солидности, — Дон мертв, Мери под землей, казино принадлежит мне, и если ты пришел за долей или от прошлых хозяев, то мы можем договориться прямо здесь.

— Мне не нужна твоя доля, доктор, и про прошлых хозяев этого балагана не гони, первого его сам убил, — голос Шаха прозвучал сухо, с явным металлическим лязгом, словно внутри его гортани перекатывались стальные шарики, — ты совершил главную ошибку таких крыс, как ты, подумал, что если убрал того, кто стоял впереди, то сам стал вожаком, ты думал, что Дон был главным в этой цепочке, а Дон был единственным, кто умел держать оборону и за кем вы все спрятались, как у нас говорят, мужчина, а ты просто сухой остаток, обычный расходный материал, который нагадил вокруг себя слишком много крови и теперь должен быть ликвидирован, чтобы концы окончательно ушли в воду. Не дергайся! — Сержант подошел к окну, из вечернего спортивного «ламборгини» кремового цвета в вечернем платье выходила Бэби, вчера они поженились, это был свадебный подарок, ей официально стало восемнадцать лет, в белой шляпке и шарфе она была смертельно похожа на жену одного известного поэта Айседору. Подари мне танец, Сергей? Шах сказал перепуганному гаду.

— Кишлак, двор, плаза, семья одна анатомия! Кто оставляет свидетеля, тот уже труп, просто ещё ходит. Кишлак не деревня, кишлак это укрытие, склад, роддом для тех, кто завтра снимет твоего лейтенанта с перевала, и пока ты это называешь «мирным населением», твои ребята гниют в арыке с перерезанным горлом, потому что в этом доме пекли лепёшки днём и чистили стволы ночью, и разницы между пекарем и стрелком нет никакой, есть только тот, кто стреляет первым, и тот, кто потом пишет рапорт, а рапорт пишут живые, мёртвые ничего не имут, только пахнут. В Афгане это поняли не сразу, сначала кормили нас сказками про интернациональный долг и чай со старейшинами, пока кишлак за кишлаком не начал жрать колонны, тогда пришла простая русская идея, русский мир, та самая, которую штабные стесняются произносить вслух и которую любой оперативник в Московском уголовном розыске знает с первого трупа, если гнездо не выжечь, оса вернётся, и вернётся уже к твоим детям, и тогда уже не будет ни кишлака, ни тебя, ни тех, кого ты пожалел. Зачистка не зверство, дрогой, хирургия, ты же сам хирург, ты же не ненавидишь селезёнку, вырезаешь вместе с тем, что в неё вросло, бабы, дети, старики с «Кораном», собаки, колодцы, стены, потому что из-за стены стреляют, в колодце прячут, ребёнок завтра носит патроны, джани завтра указывает, куда ушла колонна, и кто этого не выдерживает, пусть сидит в тылу и кормит собак гуманизмом, на войне гуманизм верный способ похоронить своих. Великий святой Сталин это знал раньше всех и лучше, не чистил «невинных», зачищал среду, из которой невинность завтра вырастет в штык, кулак, троцкист, национал, поп, вредитель, тот, кто ещё не стрелял, но уже хранит патроны в подполе, и если тебе жалко подпол, ты потеряешь цоколь. Тридцать седьмой было не безумие, тридцать седьмой это государство, которое наконец перестало извиняться перед теми, кто его жрал изнутри, ежовщина была, да, сажали лишних, да, лишних сажают всегда, а нелишних, если их не взять, не зачищивают, а ты сиал лишним, что ты об этом казино вообще знаешь, ты убил Мэри или нет, где она, и история не спрашивает, сколько сгорело в кишлаке, чья карта осталась, доходили до Пакистана. Раскулачивание, выселение, этап, расстрельный список, семья врага народа это не садизм, это учёт, это когда власть понимает, что народ бывает не только материалом строительства, но и материалом войны против тебя, и тогда народ перестают гладить, народ начинают чистить, как чистят ствол после боя, до металла, до щёлка, до тишины, в которой уже никто не выживет. Проведи параллель, она прямая, как очередь с бронетранспортера по дувалам и как выстрел в затылок на обочине в Сицилии, кишлак в Парване, двор в тридцать седьмом, плаза картеля в Синалоа, улица клана в Палермо, район банды, которая «своя» в вашем Чикаго, где вы были, когда там работал Аль Капоне, анатомия. Везде ты имеешь дело не с человеком, а с узлом, который необходимо развязать, ты когда- нибудь занимался йогой?

— Нет!

— Расскажу тебе про узлы «тонкого тела», слушай, время у меня ещё есть. Ох, давай тогда разложу по полочкам, раз тебе интересно, говорю простыми словами, так хорошо ваш язык я пока не знаю, и не надо. Ты только представь себе наше тело, оно ведь не только из мяса и костей, каким ты его разрезал, есть ещё тонкая сеть каналов, и главный из них, авадхути проходит прямо вдоль позвоночника, от основания до макушки, науке они не видимы. Так вот, в трёх местах этот канал как будто перетянут, внизу в области пупка или чуть ниже, в середине на уровне сердца и вверху у горла. Это и есть те самые узлы! Только это не физические зажимы, а скорее энергетические сплетения, в которых застревает наша внутренняя энергия, как это работает? Обычно она, прана, бегает по боковым каналам туда-сюда, и ум следует за ней как тень, поэтому он всё время скачет, делит мир на «приятно» и «неприятно», одно и два, в терем случае белое или черное, хватается за одно и отталкивает другое, из-за за узлов прана не может войти в центральный канал, который для неё закрыт, именно вход туда и подъём по нему считаются тем самым механизмом, который дает бессмертие. Выход из жизни и смерти! Ты больше не умрешь, эти узлы не просто так возникли, они следствие бесчисленных кармических отпечатков, накопленных с безначальных времён, говоря языком простым, омрачение, мы нечистые. Каждое наше действие, слово, мысль, поступок оставляют в тонком теле свой след, узлы архив всей этой истории, надо их обнулить, они же определяют, как мы видим мир сквозь мутное стекло нашего разума. Зачем же их развязывать? Иначе они развяжут тебя! А когда узлы постепенно распускаются, прана свободно течёт по центральному каналу, и тогда возникают особые состояния сознания, где грубые энергии сами собой исчезают, а вместо них приходит блаженное, в котором можно напрямую, не через агностику, увидеть, что такое пустотность, прямо познать истинную природу Пустоты, честно сказать, это редко даже на Востоке, я сам учился в Японии, в момент смерти эти узлы развязываются сами собой, правла, Биря, — морпех довольно сих ухнул у Сержанта в сердце, но тогда человек теряет сознание, и практически это бесполезно, йоги тренируются при жизни, чтобы встретить смерть осознанно и выйти за пределы, так что это не просто какая-то бесполезная экзотика, а самый что ни на есть практический ключ к свободе на очень тонком уровне, такая теория вкратце, но с глубиной, узел держит сеть, сеть держит тех, кто завтра придёт за тобой, и пока ты разбираешь, кто там ребёнок, кто баба, кто старик, кто «просто водитель», кто «просто двоюродный», сеть уже закрылась у тебя на горле. Картель не воюет со стрелками, картель вырезает дома, свадьбы, похороны, автосервисы, школы, университеты потому, что стрелок вырастает из кухни, из крёстного, из мальчишки, который видел, как дядя считает деньги (и из студентов — А.),и если оставить кухню, завтра из неё выйдет уже не мальчишка, а команда итальянского ресторана. Коза ностра сто лет жила на этом законе, не на голливудском кино, а на простом, кто видел что-то, тот мёртв, кто мог видеть, тоже, кто мог рассказать, что мог видеть, тем более, омерта держится не на чести, дурная ты голова, на том, что нет очевидцев, очевидцев нет, потому что зачистку делают до конца, а не до «баб и негров не трогаем», пока Улица сама нам не скажет. Внутри бандформирования война ещё хлеще государственной, потому что там нету рапортов по команде, вопрос, кто останется в живых собирать общак, и на этот вопрос отвечают не переговорами, а Дворами, Дворы подъездами и подвалами, это знает любой главшпан, любой «крёстный», любой «полковник мафии», который хоть раз стоял над ямой и понимал, что ее рыли ему, взяли мелко, мелкую яму копать нельзя. Надо зачищать! Не «желательно» и не «по возможности», и не «точечно, чтобы милиция не пищала и участковый не крестился, потому что недобитый кишлак рожает следующего стрелка, недобитый класс рожает следующую партию, недобитая Улица рожает следующего Хайдара или Линара, это клички, кто уже не боится государства, недобитая семья в картеле рожает мстителя, недобитый клан в Коза ностре рожает нового солдата, государство, которое боится зачистки, без разницы, официальное или нет, перестаёт быть государством и становится территорией, по которой ходят чужая банда, кто боится добить своих, быть бандой перестает, и становится мясом для соседней, если ты жертва, тебя догонят и прибьют, мы в Афгане платили за каждую минуту жалости трупами, Сталин платил за каждую минуту жалости развалом страны, картели платят за жалость площадями, усеянными отрезанными головами, Коза ностра тем, что вчерашний брат сегодня режет тебе горло бритвой в бане, про горла ты все знаешь, и только дурак не видит, что это один и тот же счёт, выписанный разными чернилами, кириллицей, латиницей, иероглифами, пулей или ножом, шквальным огнём по кишлаку. Мне не нужно, чтобы ты меня любил, мне нужно, чтобы ты не делал того, что сделал, любовь остается бабам, поэтам и тем, кто ещё не нюхал, как горит переполненный жилой дом. Силовику, пахану, «крёстному», «капо» остаётся одна работа, войти, отсечь, сжечь, не оставить гнезда, свидетеля, который завтра станет связным, стену, из-за которой выстрелят, ребёнка, который запомнит лица, жену, которая понесёт весть, собаку, которая приведёт к яме полицейских. Мирное население красивые слова для тех, кто не стоял у кишлака на рассвете, когда из-под чадры выходит ствол, а из-под люльки граната, кто не стоял у плазы, когда из свадебного кортежа сыплются автоматы, кто не стоял в подъезде, когда «мирный» сосед открывает дверь своим, и после этого ты больше не делишь на мирных и не мирных чеченцев, на тех, кто ещё дышит в зоне людским, и тех, кого из зоны надо за это вынуть, кто не вынет, у того вынут! Это не идеология, идеологии в нашем мире нет, это гигиена власти и гигиена крови, а гигиену не обсуждают, гигиену проводят, пока ещё есть кому проводить, и пока ещё есть страна, район, семья, общак, которые этим можно сохранить, потому что сохранённое жалостью не живёт, жалостью только удобряют чужую победу, а ты фраер. Я говорю по-английски нормально, доктор?

— С акцентом, — сказал Гуду, — но я понимаю! — Пощады он уже не просил, монолог военного преступника, президентом ему не быть.

— Мэри убил ты, вижу по глазам, наверное, скальпелем, эх, ты, доктор! Когда-то клятву давал. — Шах медленно, без единого лишнего движения приподнял ствол «стечкина», наводя черное жерло глушителя прямо в переносицу бледного, покрывшегося липким потом доктора, и сжал спусковой крючок. Сухой, еле слышный щелчок бойка, сорвавшегося в пустоту над заклинившим патроном в природнике «стечкина», потонул в монотонном гуле кондиционеров, и в этот краткий, растянувшийся до бесконечности миг между жизнью и смертью доктор Гуду, подгоняемый животным, запредельным ужасом, рывком бросился вбок, валясь с кресла прямо на полированный мрамор и увлекая за собой тяжелый дубовый стол. Пачки стодолларовых купюр разлетелись по залу веером, белым саваном накрывая пол, а Шах, даже не изменившись в лице и не проронив ни единого звука, с фантастической, наработанной десятилетиями непрерывных войн реакцией мгновенно шагнул к врагу и ударил его рукой в висок, закрутив, называется «удар-молот», вещь не сложная, а простая, и хорошо, если что работает, пусть будет простым, «стечкин» взял пофорсить перед Ребёнком, экзотика возбуждает женщин, выбросив кулак вперёд, мягко шагнул вслед за уползающим умирать в тень доктором, он продолжил.

— Ты думаешь, что если удрал от легавых и застрелил дона по нежданчику, приобрел себе казино… — Голос Шаха раздавался совсем рядом, ровный, глухой и размеренный, отбивающий каждый шаг по мрамору с ритмичностью панихидного колокола. — Вы все в этой мышеловке возомнили себя хозяевами жизни в Америке, черные, думали, что можно просто вытереть кровь с рук белых, переписать на себя чужие миллионы и спокойно уйти на покой под пальмами вместо них, в Африке нет понятия «покой», Африка незакрытый дескриптор, который требует окончательной подчистки, чтобы ни одна сука больше не вспомнила, с чего начинался этот расклад и куда делись концы, вас привезли сюда рабами! — Гуду, тяжело и прерывисто хватая ртом последний воздух, на карачках огибал массивные игровые столы, затягивая за собой зеленые суконные скатерти и с грохотом обрушивая на пол тяжелые рулеточные колеса, пытался выиграть хотя бы пару секунд, хотя бы один лишний шаг в этой безнадежной, обреченной гонке по замкнутому кругу затихшего казино, Киллер нагонял его и давал хороших пинков, скоро забьёт ногами. Его пальцы, сбитые в кровь о мраморную крошку, лихорадочно ампутировали остатки здравого смысла, выискивая на полу хоть какое-то оружие, рука искала предмет, хоть осколок хрустального стакана из-под бурбона, но под неё попадались лишь хрустящие новенькие банкноты да тяжелые пластиковые фишки, не способные остановить идущего сзади Киллера. Шах не спешил, он не бежал за своей жертвой, зная, что все выходы из VIP-зала перекрыты, а охрана, которую пригласил сюда дон, если что, его поддержит, оставив новоявленного «хозяина» один на один с его собственной судьбой. Легендарный исполнить просто шел по следам уползающего доктора, плавно поднимая его носкрм тяжелого ботинка с мрамора вверх под ребра, фиксируя каждое судорожное движение Гуду, как снайпер фиксирует мишень в перекрестье оптического прицела перед главным выстрелом. Наконец «стечкин» раскусился.

— Дон хотя бы умер как мужчина, глядя в глаза своему предателю, пусть даже и со свинцом между лопаток, — продолжить Шах, и в его сухом, обесцвеченном взгляде вспыхнула холодная, презрительная усмешка, — а ты умираешь как «крыса», вымазанный в чужой крови, собственном дерьме, ты думал, что всех переиграл, очнись, на самом деле запер за собой двери, которые дон тебе открыл, сам виноват, когда-то ты был полезным, твое время истекло. — Гуду уперся спиной в холодное панорамное стекло, то самое, на котором зачистили липкий кровавый след от сползшего тела Дона, и поднял перед собой дрожащие, измазанные черной гарью ладони, которые от этого стали ещё чернее, в безнадежной попытке закрыться от наведенного на него черного жерла «АПС». В его глазах, окончательно потерявших остатки человеческого разума, застыл лишь дикий, нечеловеческий обезьяний страх перед неизбежным, перед тем окончательным и недвусмысленным ответом, который плавно дожимал пальцем на спусковой крючок этот странный русский.

— Не надо! Кто ты, забирай себе казино, я уеду назад в Нью-Йорк, исчезну, ты прав, да, я фраер, не мне играть в ваши мужские игры! Вернусь к практике, буду лечить людей, учился сколько лет, многих спасу, меня бес попутал, и вам принесу сколько пользы, где меня найти, вы же знаете? Лягу на дно, сооружу себе новый паспорт, мне есть, что терять, буду помогать тебе, скольких мы зачистили во Вьетнаме, я сам эту Америку ненавижу, моя родина Африка, Россия всегда нам помогала, бери, что хочешь, только жизнь оставь, убьешь ты меня, и что тебе? Замочишь второго хозяина казино? Я не азербайджанец! Я сидел, как, наверное, и ты, мы братья, — эту реплику на одном дыхании, захлебываясь собственными соплями и слезами, Гуду прохрипел на одном дыхании, слова были не разборчивы, если бы Шах столько не пробыл в Америке, не понял.

— Сидел, — Киллер опустил ствол. — И с тюрьмы бежал.

— Был приотворен к высшей мере! Ждал там исполнения.

— Ладно, — его слова не потонули в сухом, глухом хлопке, когда тяжелая свинцовая пуля девятого калибра, выпущенная с расстояния в два шага, пробивает кому-то грудную клетку точно в области сердца, Шах медленно опустил «стечкин», поставил оружие на предохранитель и спрятал его под полы своего безупречного черного пальто, после чего не спеша подошел к открытому нутру сейфа, забрал пухлые пачки стодолларовых купюр и, не оборачиваясь, молча вышагнул в полумрак коридора, растворяясь в ночной душной тишине Майами, через пять минут доктора в казино не было. Арестантская солиларность, Сержант оттрубил на зонах строгого режима на Дальнем востоке восемь бесконечных лет, слабакам там не место, казино подарил Ребенку, которую встретили на «ура», она местная, остановились в загородном доме папы Бэби, которого убил Шах, в нём все было им знакомо, началось семейное счастье.

Конец десятой главы