Имя на поэтической поверке. Семён Сорин

  Замечательное стихотворение поэта-фронтовика, Семёна Григорьевича Сорина: «Завещание», сотворено, чтобы увековечить подвиг своих друзей-однополчан, великое мужество которых, навсегда врезалось в его сердце. Поэт-фронтовик, сам был участником ожесточённых боёв, западнее Ржева, у села Холмец, в феврале 1942 года.

         «Завещание»

Когда умру, окончу путь солдатский,
Сломаюсь, как клинок, не заржавев,
Хочу лежать в большой могиле братской
Однополчан, сражавшихся за Ржев.

Хочу лежать я на бугре зелёном,
Где ветер жжёт и одуванчик жёлт,
Где каменный, со знаменем склонённым
Солдат покой солдатский бережёт.

Клянётся вам, московские герои,
Зажившийся московский старожил:
Невыносимо горько мне порою,
Что я друзей настолько пережил.

Клянётся он: как время б ни гремело,
Не пожалеть за правду голову,
А смерть нагрянет – пасть за то же дело,
За ту же землю, что спасали вы.

Мы были близки и остались близки,
Когда ж настанет время похорон,
Да будет местом и моей прописки
Село Холмец, Оленинский район.

Под вьюгами, под сенью ливней летних
Мы братства своего не предадим,
И может, я среди двадцатилетних
Пред вечностью предстану молодым.

1970 год, журнал «Юность»

  Замечательный поэт-фронтовик, участник Великой отечественной войны, Семён Григорьевич Сорин, родился 11 ноября 1921 года в городе Ржеве, в еврейской семье. Здесь у его деда была мельница, на которой отец Семёна был рабочим. Смолотая у Сориных мука была известна в округе, её охотно раскупали.

  Когда отец женился повторно и переехал в Москву, мальчик поступил в 172 школу, на Каретном ряду. После школы, Семён рвался в танковое училище, но врачи забраковали на призывной комиссии: аритмия сердца. Семён  написал письмо наркому обороны – и получил ответ, от самого Климента Ворошилова: мол, решение врачей оспаривать не может, хотя сам патриотический порыв похвален.

 Тогда Семён Сорин выучился на токаря и стал работать на автозаводе имени Сталина, то есть на ЗИЛе. С началом войны он вступил добровольцем в истребительный батальон Пролетарского района Москвы, нёс караульную службу на важных объектах столицы.

  Немного позже, Семён Сорин вошёл в состав, вновь сформированной 158-й стрелковой дивизии, которая в феврале 1942 года перебазировалась на Калининский фронт. 200 километров прошли они маршем на лыжах по заснеженным дорогам к селу Холмец, в Оленинском районе, Тверской области.

  Село в соответствии с названием расположено на высоченном холме над рекой Тудовкой. Посредине церковь, на ней немецкий наблюдательный пункт и пулемётчик. Несколько дней подряд в тяжёлых боях, батальон пытался взять село Холмец лобовыми атаками, но так весь почти и погиб под пулемётным огнём и бомбёжками.

  В роте Семёна Сорина из 100 человек осталось в живых 13. Погибшие друзья-однополчане – работники московских заводов ЗИЛ, «Динамо», имени Войкова…

  Вот что рассказывал, поэт-фронтовик, красноармеец Семён Сорин, о своём подвиге, в этот напряжённый момент битвы, на подступах к Москве, за день до смерти, 31 октября 2000 года, о том случае на фронте, своей сестре, который мучил его всю жизнь, преследовал бессонницей:

«Началось на фронте, под Москвой, в феврале 1942года. Немцы обстреливали из миномётов. А наши были вооружены только винтовками, на весь батальон было два пулемёта. Пришёл приказ: батальону в атаку не идти. Красноармейцам – находиться в окопах, а лейтенантам и капитану – в блиндаже, а по мере надобности – тоже в окопах.

Мне – рядовому красноармейцу двадцати лет отроду – крупно повезло: нарушая приказ, мне удалось близко подползти к холмику, откуда стрелял по нашим немецкий миномёт. Я бросил гранату и уничтожил миномётный расчёт. Меня вызвали в блиндаж и сказали, что представят к правительственной награде.

В это время в блиндаж вошли разведчики. Один из них, указывая на меня пальцем, громко, во всеуслышание, сказал:
  Надо же – жид на фронте! Вот уж не думал! Месяц воюю, а жида первый раз встретил!

Все замолчали, а я сказал, чтобы разрядить некрасивую обстановку, от такого антисемитского высказывания:
 - Нос в пыли, а в жопе ветка, впереди ползёт разведка.
Разведчик крикнул: - Ты жид пархатый! Только выйдешь отсюда, я тебя сразу урою!..

Семён, не выдержал, и тут же обидчика застрелил. Старший лейтенант НКВД, за Семёна Григорьевича заступился, сказав:
 - Нам такие, скорые на руку, нужны на передовой.

И Семёна Сорина, вместо трибунала, и соответственно расстрела, отправили в штрафной батальон, а оттуда в заградительный отряд. Ни одна армия мира не знала карательной системы заградительных отрядов, которые действовали у нас, на войне.

 А впервые они были введены в России, в августе 1918 года, в Гражданскую войну. Цепи заградительных отрядов располагались сзади линии фронта, устрашая своих же солдат, идущих в атаку. Чтобы не посмели пугаться противника и повернуть назад. Дрогнувшие и побежавшие вспять, падали под огнём бдительных соотечественников». Вот Семёна Сорина и сунули, как головой в петлю, в такую цепь.

«Я понимал, что старший лейтенант спас меня от трибунала, я был во всём с ним согласиться. Но не получилось. Два года в заградительном отряде жизнь была похожа на сон. Сон был тонкий, слабый. Сквозь этот сон было слышно всё, что происходит вокруг и что надо делать, чтобы выполнять приказы командира.

И никак не получалось стряхнуть сон и проснуться. Но в то же время я знал, что полстакана перед атакой и на донышке вечером помогают. Сон становился крепче, переживания казались пустяком. Я поверил в это лекарство и затем – принимал его всю оставшуюся жизнь.

…Иногда ночами не спал совсем, открывал глаза и видел этого мальчишку, его небольшую голову на длинной шее. Парнишка бежит к нам, шинель болтается на нём, видно, что бежать ему трудно, сапоги велики. Он хлопает по грязи, а комроты орёт: - куда бежишь, сволочь! Куда, мать твою…

 - А я вижу он не сволочь! Он ещё ребёнок. Его взяли у матери и сразу на передовую. Здесь его гнали в атаку, а он ребёнок, он испугался! Он видел, как умирают ребята вокруг, и он испугался… В этой атаке, которую я никогда не мог забыть, немцы положили почти всю их роту.

 - А мы лежим и ждём. Чего ждём? Когда атака закончится. А чего ждать, когда почти все ребята убиты? Кому идти в атаку? А он, мальчишка, ещё живой, он и побежал к нам. А куда ему ещё бежать?.. Но старший лейтенант кричит: - Куда бежишь? Поворачивай вперёд! А ты, Семён, стреляй! Чего ждёшь?..

Я даже не прицелился и выстрелил. И он упал. Ноя надеялся, что парень только ранен, и ждал вечера, чтобы подползти к нему. Я подполз, но мальчонка был мёртвый. Я понял, почему его шея казалась такой длинной – он был очень худой, острый кадык торчал. Выражение лица было спокойное.

Я подумал: может, ему стало легче. Но я знал, что мальчишка хотел жить! Он хотел спастись, когда повернул к нам. А я убил его. А он хотел жить. Он хотел жить!

  Старший лейтенант принёс мне в окоп полный стакан. Мне помогло, и я заснул. Но парнишка этот остался со мной, и вина мучает меня до сих пор, а легче становится только после целого стакана. Теперь я уверен, что мне лучше было бы – легче – жить по приговору трибунала, чем всю жизнь терпеть еженощную казнь.

 Теперь я почти не сплю, тот сон, который помогал мне, исчез. Сейчас нет войны, нет заградительных отрядов, я – старик и никого не гоню в атаку».

 Выжив под Холмецом, и избежав трибунала , из-за расстрела солдата-антисемита, по заступничеству справедливого сотрудника НКВД,  Семён Григорьевич, попал в штрафной батальон, затем в заградительный отряд. На новом месте боевой службы, Семён Сорин вскоре был тяжело контужен и получил перелом бедра, в танковом десанте противника, вблизи деревень Урдом и Зайцево и четыре месяца пролежал в госпитале.

 После госпиталя увечный, с укороченной ногой, Семён Сорин служил в конно-санитарной роте, а затем был старшиной армейского автомобильного батальона. Об окончании войны узнал в немецком городе Штеттине.

За ратный труд, во время Великой Отечественной войны, Семён Григорьевич Сорин, был удостоен боевых наград:
 - орден Отечественной Войны I степени.
 - медаль «За Отвагу»
- медаль «За боевые заслуги»

  После войны, Семён Григорьевич возвратился в Москву, поступил в Литературный институт имени Горького, в 1951 году окончил его. Первые стихи Семёна Сорина были опубликованы в газете «Московский комсомолец», в 1947 году. Семён Сорин стал профессиональным литератором, автором с десятка своих поэтических сборников и переводчиком поэзии с языков народов СССР.

  Особенное зрелое мастерство, большой талант, Семёна Сорина, видны в трёх книгах: «Близкая даль», с помещёнными в ней двумя поэмами, «Товарищ  Дзержинский» и «Твой сын, Родина», «Поле чести» и «Завещание».
 В прекрасных переводах, Семёна Григорьевича, вышло более ста сборников поэтов, разных народов нашей страны.

 Переводы – надёжный заработок, если переводчик владеет формой. А Семён Григорьевич владел. И употреблял, главным образом, мастерство своё на поддержание штанов и туманной сосредоточенности над вопросами, которые принято называть вечными.

  Семьи настоящей не было, если не считать двух жён, которых любил, и сына, которого обожал. Семья строится на основании вечных ценностей, и если не иметь их в душе, настоящего строительства не получится. А душа была истерзана,  этим роковым случаем, его должны были представить к награде за отважный поступок: погасил огневую точку противника удачно брошенной гранатой, а пришлось, в состоянии аффекта затем, лишить жизни жёсткого обидчика, из своих солдат…

Писатель, Александр Зорин, знакомый Семёна Сорина, вспоминал о нём, в журнале «Знамя» №2, за 2011 год, в очерке «Пасынок войны», следующее:

«По Тверскому бульвару шёл человек явно поэтической наружности: взгляд в себя, из-под берета вываливается копна чёрных волос, на тесёмках болтаются варежки, как у детсадовского ребёнка. Прохожие останавливаются, с улыбкой глядят вслед.

  Это был действительно поэт, Семён Сорин. Шёл он, наверное, в ЦДЛ (Центральный дом литераторов), неизменное и долголетнее место своего пребывания в дневные часы. Я его встречал там всякий раз, в кругу случайных или неслучайных собеседников за рюмкой водки и чашкой кофе.

  У Семёна Сорина, было очень характерное лицо, для иудейского происхождения, и не зря поэт и режиссёр, Евгений Александрович Евтушенко, зная его, взял на роль раввина, загримировав, с окладистой седой бородой, в свой фильм «Детский сад», 1983 года.

  В глазах лукавинка и грусть, взгляд слегка замутнённый, то ли принятым допингом, то ли неизбывной задумчивостью, которая не оставляла его и на улице. Было над чем задуматься поэту-фронтовику, искалеченному душевно на всю оставшуюся жизнь. Он ушёл на фронт юношей, а вернулся мужчиной, ибо опыт войны измеряется не календарным временем.

 Как замечено, что народ в России пьёт ещё и потому, что подвержен мукам совести. Семён Сорин, не был исключением, после окончания войны, часто прикладывался к рюмке.

 Лариса Златогорова, жена Семёна Григорьевича, нашла после его смерти на антресолях неоконченную повесть, о которой он никому не говорил. Неоконченная, о чём говорить?.. Кажется, он не стал её продолжать по причине – из-за неразрешимости внутреннего конфликта.

Этот фрагмент в повести – честная проза, какую мы читаем у Василя Быкова или Виктора Астафьева. Начало, закрученное, как стальная пружина. Сюжет втягивает в себя и действием и повествованием. Кратко и безошибочно намечены акценты.

Герою повести приказано конвоировать людей, бывших в оккупации. И доставить в райцентр, в милицию, под расписку… Известно, что их ждёт – промерзших и голодных, с которыми он сроднился в этой страшной огневой и снежной вьюге. Он - это они. Он не верит, что они шпионы, сотрудничавшие  с оккупантами.

А всё же дурная мысль проталкивается через затемнённое сознание: «Чего их жалеть – под немцами были». Отец народов издал приказ считать предателями всех, оказавшихся на занятой немцами территории. Умри, застрелись, но не оставайся под врагом. А они, сорок три человека, старики, женщины и дети, остались.

  Вот и вёл их сомневающийся сержант прямиком в пасть ГУЛАГА… из одной пасти в другую… Что с ними делать в задуманной повести, автор, возможно, сомневался: довести до места или… Или распустить и – под трибунал… Если довести, что ближе к замыслу, тогда: как оценивать невольничий долг? Ведь не волен нарушить приказ…

Совесть толкает, будто мешается под ногами… И Семён Сорин бросил начатую повесть, попытку исповедальной прозы…

Поэт-фронтовик Семён Сорин, был миролюбивым, ироничным человеком. Чаще всего это сказывалось в самоиронии, на примере, такого стихотворения:

        «Автопортрет»

«От многолетних зуботычин -
От фигуральных и прямых,
Анфас слегка асимметричен
И скорбный гнев в глазах моих.

Всего хлебнул Семён Григорьич -
И примесь горькую к ветрам,
И горечь пятиться, и горечь
Сорокаградусных ста грамм.

Сто тысяч сверху бомб провыло,
По скулам жахая тугим.
Лицо в атаке искривило
Да и оставило таким.

Лицо осталось кривовато:
Чуть свёрнут нос и губы вкось.
Уж такова судьба солдата –
Красивей стать не довелось.

Я, свой автопортрет малюя,
Надеюсь – каждый разберёт:
То не усмешка чистоплюя
И не брюзги поджатый рот.

Настанет время – спозаранку
Уйду глазами на рассвет.
… Тебе лишь в огненную рамку
Придётся вставить мой портрет.

Ирония – своего рода самозащита. У совестливых людей, лишенных возможности духовного очищения, это распространённый приём.

Поэт-фронтовик, часто приезжал в село Холмец, в последний раз в 1992м году, встречался со старожилами и школьниками, писал о них, многое сделал для того, чтобы увековечить подвиг своих друзей. Бои западнее Ржева навсегда врезались в его сердце.

Ушёл из жизни, замечательный поэт-фронтовик, Семён Григорьевич Сорин, 31 октября 2000 года, не дожив 10-ть дней, до своего 69 лет. Похоронен, на Ваганьковском кладбище столицы.

  Семён Григорьевич Сорин – участник Великой Отечественной войны, память о ней лейтмотивом проходила во всём поэтическом творчестве, замечательного поэта-фронтовика. Будни войны, Семён Сорин рисовал твёрдой и правдивой рукой,  не скрывая тех тягот, чем подчёркивал величие подвига российского народа, победившего лютого врага.

Из поэтического наследия Семёна Сорина.

       «Земное тяготение»

Я земное тяготение
Под Ржевом преодолевал,
Когда с винтовкою одною
Навстречу ста смертям вставал.
Я невесомость знаю тоже:
Она приходит на бегу,
Когда в руках приклад и ложе,
А штык забит в живот врагу.
Под рёв эрэсов*, гул моторов
Познать нам первым выпал срок,
Стальные ливни метеоров,
Космическую пыль дорог.
И пусть за грохотом сражений
Не слышалась оркестров медь –
Мы с высоты своих свершений
Смогли всю землю оглядеть.
С крутого бруствера окопа
Нам было видно каждый миг
Тебя, грядущая Европа,
Твой, африканец, материк.
Мечтой планету облетая,
Мы видим сквозь кровь и пот
Мальчишек Гжатска и Алтая
И всех, кто им вослед идёт,
Мы тяготение земное
Одолевать учили их
И видеть мир,
Такой ценою
Добытый, на полях земных.

*Эрэсы-реактивные снаряды, с миномёта «Катюша»

      «Мальчишке куклу подарили…»

Мальчишке куклу подарили
С глазами синего синей,
Но для него автомобили
И паровозы поважней.

Мальчишке вовсе не до кукол,
Мальчишка вовсе не такой,
И он её забросил в угол,
Чтоб не мешалась под рукой.

На заводные паровозы
На все мальчишечьи дела
Глазами синими сквозь слёзы
Она смотрела из угла.

И он, мосты и башни строя,
В своё влюблённый мастерство,
На куклу с торжеством героя
Нет-нет да взглянет: каково?

И башни делались ровнее,
И правильный мостов настил,
Хотя он не якшался с нею
И до игры не снисходил.

Но как-то раз она исчезла –
И стала комната темна,
Он всё бездушное железо
Отдал бы, чтоб нашлась она.

Игрушек он не замечает –
О ней одной его слеза…
Но лишь во сне его встречают
Большие синие глаза.

         «Родство»

Ты пройди по стране – в каждом доме
Либо в красном углу,
Либо в старом семейном альбоме
Ты увидишь портреты хозяев
В пилотках
И в касках,
Ты увидишь мужчин в гимнастёрках солдатских.
Кто под Нарвой и Псковом,
А кто на Хасане сражался,
Кто увидел победу
А кто не дожил, не дождался,
Кто убит под Ржевом, а может под старою Руссой,
А кто служит сегодня,
Ещё молодой и безусый
Все они, эти люди, что с разных глядят фотографий, -
Это наши отцы, это – мы,
Это – сплав боевых биографий,
Это – артподготовка и дым вдоль всего горизонта,
Это – щёки колючие
Парней, не вернувшихся с фронта,
Это – грохот салютов
И вдовьи рыданья о милых,
Это – слава живых
И оставшихся в братских могилах,
Это – армия наша, что из году нам роднее,
Это наше родство – неразрывное, кровное – с нею!

     «Случайно или не случайно…»

Случайно или не случайно,
Явился я на белый свет –
Навек родительская тайна,
И до неё мне дела нет…

Зато могу судьбой везучей
Похвастать в жизни остальной
В любой беде счастливый случай,
Как ангел, реял надо мной.

Частенько в детстве слышал фразу:
«Сломаешь шею, лоботряс…»
Но шею не сломал ни разу,
А мог бы, мог бы столько раз!

Дивлюсь, как мне на полдороге
К испепелённому Торжку
Не оторвало руки-ноги
И в каску вдетую башку.

Я и стишок случайно, кстати,
Состряпал, перышком скрипя,
Когда, глухонемой в санбате
Реанимировал себя.

И полземли в огне измерил,
Где случаи вели игру,
Но лишь придя с войны поверил,
Что я когда-нибудь умру.

       «Победа – сладка, говорят…»

Победа – сладка, говорят.
Ты о ней спроси у солдата.
Гулкий пламень, глаза бессонные,
На губах кровяной прикус…
Пот,
 И слёзы,
И кровь солёные:
У победы солёный вкус.

         «Вместилась жизни суть…»

Вместилась жизни суть
В наказ отцовский сыну:
Почётны раны в грудь,
Позорны раны в спину.

Но сына ли вина,
Что в спину целят скрыто,
И ранами спина
Позорными покрыта!

       «Когда мне стукнуло полсотни…»

Когда мне стукнуло полсотни,
Не спал всю ночь, себя кляня.
Как злобный пёс из подворотни,
Тоска кидалась на меня.

Не то чтоб пережито мало,
Не то чтоб совесть не чиста…
А всё-таки начни сначала –
Петрушка бы пошла не та.

Уткнувшись в жёсткую подушку,
Под утро прикорнул без сил.
… Рассвет сосновую опушку
Над тихим Бугом просветлил.

Но тишина уже рычала
И надвигалась тяжело.
И это было лишь начало,
А уж потом пошло, пошло…

Орал по радио подонок
Про дранг нах остен и блицкриг.
У свежевырванных воронок –
Убитых молчаливый крик.

Мне снятся эти сны поныне:
В огне дома, в реке мосты,
И. как в немой кинокартине,
Раскрытые глаза и рты…

Я счастлив был, когда проснулся,
Не потому, что я живу, -
Ведь я к былому прикоснулся
В который раз не наяву.

Судьба меня не привечала,
Но, подбирая день ко дню,
Не всё бы начал я сначала –
Я верность юности храню.