Дальтонизм пьяного кита в шахматной автократии

Всплеск эбеновой стружки. Так лопается по швам
двухцветный режим. Проспиртованный терпким планктоном,
он падает в сетку - к резным, деревянным ногам
точеных вождей, подчиненных абсурдным канонам.
Здесь ходят углом. Здесь догма - основа манер,
зажатая в рамки прямых, непреклонных осей.
А туша кипит, перейдя за любой глазомер,
сметая хвостом бастионы картонных царей.
Тяжелый, бессмысленный, пьяный морской исполин
не ищет различий меж белой и черной ладьей.
Ему эта площадь - как высохший, клетчатый блин,
покрытый какой-то сухой, неживой чешуей.

В сетчатке, где колбочки сбились в сплошной желатин,
мерцает лишь серость. Безликая, как пелена.
Какой-нибудь местный, застегнутый в жесткость кретин
велит объявить ему шах. Но угроза смешна
в масштабах стихии. Он дышит - и рушится строй.
Его дальтонизм отменяет условия битв:
нет разницы, кто здесь сегодня пойдет на убой,
когда от китового храпа крошится нефрит.
Он пьян от глубинных течений, от йода и бурь,
он бьется о графику, будто в ловушке циклон,
втирая короны в труху, как слепую глазурь,
в которой не видно ни лиц, ни эпох, ни имен.

Потом наступает обвал. Раскололась доска.
Монохромная спесь превращается в колотый лед.
Ему не страшна их двумерная, злая тоска
он массу свою сквозь парады фигур волочет.
И вдруг, прорывая ахроматику вымерших зал,
сквозь треск рокировок, сквозь панику срубленных свит,
он чует свободный, тяжелый, невидимый шквал,
и клетчатый морок под ревом утробным трещит.
Сглотнув эту матрицу, выплюнув сломанный трон,
он давит систему бессмысленным взмахом хвоста.
И брызгами в вечность летит полированный шпон,
стирая масштабность фальшивого, злого холста.
Здесь не было бунта. Окончен парад мишуры.
Растоптанный строй захлебнулся предсмертной икотой:
Весь ужас диктата не в том, что финал у игры,
А в том, что его раздавили случайной зевотой.