Серый габардин осени

Вспарывать небо по линии жесткого шва
это почерк циклона. Из прорези тянет свинцом,
и ложатся на мокрый асфальт ледяные слова,
от которых дома обзаводятся стертым лицом.
Этот серый, суровый, наброшенный сверху покров,
габардиновый купол, лишенный малейших прорех,
он спрессован из мглы, из дождей, из остывших ветров,
поглощающих звук, убивающих всяческий смех.
В диагоналях его - непреложность холодного дна:
ни лазури, ни золота. Только глухая саржа,
что ложится на плечи, как тяжесть дурного сна,
натяжением нитей скукоженный город держа.

И глотает акустику плотный фабричный рубчик,
превращая надрывный, сорвавшийся в бездну альт
в еле слышное трение. Словно неведомый сруб, чьих
стен не разрушить, вмурован с размаху в асфальт.
Здесь изнанка эпохи шершаво скребет о ребра,
инквизиторский крой примеряя на каждый дом.
В этой серой фактуре любая надежда недобра,
разбавляя свой свет ледяным, проливным дождем.
Но в глухом напряжении ткани, в ее волокнах
есть стоический ген — отрицание всякой лжи:
когда мрак набухает на дребезжащих окнах,
остается лишь щупать суровые рубежи.

Задохнуться бы в этом тугом, непрозрачном мешке,
но ведь он же - единственный панцирь от скорой зимы.
Мы держимся здесь на одном истонченном стежке,
укрываясь от белой, слепящей, финальной тьмы.
Габардин набухает, становится весом с гранит,
прибивая к земле, чтоб не сдуло порывом в ничто.
И пока эта плотная ткань нас с тобою хранит,
мы стоим, запахнувшись в тяжелое это пальто.
И когда наступает предел, и трещит полотно
там, где холод вонзает свою ледяную иглу,
ты увидишь: сквозь прорезь сияет не смерть, а окно.
И невидимый кройщик бросает лекала в углу.