Сказка о Ване-фашисте и Мане из Говнюково

    В одной далёкой-далёкой деревне, что звалась Говнюково — а звалась она так не по злому умыслу, а по причине реки Говнюхи, что текла через неё с незапамятных времён, — жила девушка Маня. Красивая, как рассвет над болотом, сильная, как местный трактор, и с характером покруче квашеной капусты.

    А в соседней деревне Суходрищево жил парень Ваня. Прозвали его в народе фашистом, но не за идeологию, нет. А за то, что был он до безумия аккуратен: ромашки на грядках росли строго в линейку, морковь лежала на хранении под углом тридцать градусов, а грядки он пропалывал так, что между рядами мог бы пройти парад. Соседи сперва смеялись, потом отвыкли, а потом и гордиться начали: «Это у нас Ваня-фашист, порядок любит!»

    И вот однажды, в день деревенской ярмарки, когда в Говнюково съехались торговцы со всей округи, столкнулись они у прилавка с бочонками солёных огурцов. Маня тянулась за самым крупным, Ваня — за самым ровным. Руки их встретились над огурцом идеальной формы.

— Ты бы взяла огурец покривее, — сказал Ваня, брови нахмурив. — Этот экземпляр слишком хорош, чтобы его так просто съесть.

— А ты бы взял повкуснее, — ответила Маня, не отпуская огурец. — Красота — дело наживное, а вкус — на языке.

Посмотрели друг на друга. И пропали оба.

    С той ярмарки Ваня стал находить поводы ездить в Говнюково. То соль забыл, то дёготь понадобился, то дорогу, мол, не помнит — хотя дорога-то одна, через мост и прямо. Маня встречала его на крыльце с чайником, и за чаем они спорили обо всём на свете: о том, как правильно складывать дрова (Ваня — по размеру, Маня — как бог на душу положит), о том, когда сажать картошку, и о том, чья деревня лучше.

— У нас в Суходрищево мост новый, — говорил Ваня.

— А у нас в Говнюково хлеб мягкий, — отвечала Маня.

— У нас заборы ровные!

— А у нас песню поют громче. И слушают с удовольствием, а не как у вас — по линейке.

Ваня кривился, но каждый раз возвращался.

    Однажды весной, когда река Говнюха разлилась и мост между деревнями снесло, Ваня три дня не приехал. На четвёртый Маня увидела с крыльца: по противоположному берегу кто-то идёт, тащит на себе лодку. Это Ваня нёс лодку пешком через лес три версты, потому что прямой дороги по воде не было, а без Мани жить он не мог.

— Ты что ж это, — сказала Маня, когда он наконец причалил, мокрый по грудь и злой на весь мир, — ради меня, что ли?

— Ради огурцов, — буркнул Ваня. — Забыл у тебя один. Прямой, красивый. Жалко пропадёт.

    Маня засмеялась и обняла его прямо в лодке, и лодка закачалась, и романтический момент едва не закончился купанием.

    Свадьбу гуляли две деревни. Невеста ехала на тракторе, украшенном ромашками, по жениху — в сарафане с подзорной трубой, чтобы издалека увидеть свою линию с цветами. Гуляли три дня. Тосты были такие:

— За порядок в семье! — кричали из Суходрищево.

— За вкус к жизни! — орало Говнюково.

    И зажили они в домике на самом краю, где огород был поделен пополам: на одной стороне — ровные грядки, как по линейке, на другой — вольный полёт фантазии. Картошка росла и ровная, и кривая, и почему-то очень вкусная. Соседи приходили смотреть и не понимали, как такое возможно.

А Маня каждый вечер говорила мужу:

— Всё-таки мой огород красивее.

— Неправда, мой стройнее.

— Ты женился на девке из Говнюково, Вань. Смирись.

И Ваня смирялся. Потому что любовь, как известно, порядков не терпит. Она растёт где хочет, и в Говнюково, и в Суходрищево, и между ними — даже если мост снесло.

Тут и сказке конец, а кто слушал — молодец. А кто не слушал — тот, значит, из Суходрищево, где все по линейке.

26.08.2026

20.23