Задохлик, ешь!

Когда дом был большим, а я — его дыханием... эка я красиво закрутил. На самом деле я был просто мальчишкой, который жил в пятиэтажке на Соколе и боялся гудящего холодильника.

Надо было начать с «когда я был маленьким». Все так начинают. И я начну.

Жители коммуналок испытывали нескрываемую зависть. К тем, кто, по их мнению, роскошествовал. В отдельных квартирах. Нам повезло — завидовали нам. За тонкими перегородками дышали люди. Слово «чужие» тут не подходит. Мы знали всех: у кого муж ушёл, кто орёт на детей, кто плачет в прихожей. Это не обсуждалось. Хотя обсуждалось, конечно.

На лестнице пахло кошками и борщом. Борщ варили все, и у всех по-разному, но запах был один. Он оседал на перилах и не выветривался.

Утро начиналось со света. Он бродил по подоконнику, обходил графин, касался кактуса. Кактус не просил воды и смотрел на графин свысока. Графин не замечал. Он наблюдал в окно, как сосед Захарыч тащит авоську с пустыми бутылками. Менял две пустые на одну полную.

Время текло, как компот. Бабушка варила его из слив. Мы пили и не знали, что пьём самих себя. Я понял это только сейчас. Тогда я просто глотал компот ложкой и был счастлив. Счастлив, потому что не знал, что такое плохо. Или знал, но не придавал значения.

На кухне стоял холодильник «ЗИЛ». Ручка хитрая: сначала на себя, потом вверх, иначе не откроешь. Я так и не научился. Или был недостаточно голодным. Мама вздыхала: «Руки у тебя из другого места». Я отвечал: «Наверное». Это было моё первое философское открытие. Потом я его развивал, но не довёл до ума. Руки ниоткуда не растут, они просто есть.

Девчонками я не интересовался. Лет до шести.

На первом этаже жила Валька. Сидела на подоконнике в коридоре, лопала зелёный горошек из банки. Пальцами.

— Будешь?

Я брал.

— Почему ты его всё время ешь? — спрашивал я.

— Он круглый и зелёный.

Я подумал: дура.

Через год она переехала.

Иногда я покупаю горошек. Проверяю — круглый ли, зелёный. Всё, как она говорила.

Школа была рядом — через двор и переулок. Первоклашки ходили одни. Это было первое чувство свободы. Или не первое. Может, первым было, когда мама оставила меня одного в квартире, и я понял, что можно не мыть руки.

Свобода измерялась не километрами, а возможностью обогнуть лужу. Я решал эту дилемму каждый день. Теперь кажется, что вся жизнь — выбор между прямой и лужей. И я до сих пор не знаю, что правильно. Никогда не узнаю — потому что правильность придумала учительница. Она говорила: «Не позорьте звание человека». Мы не боялись позора и списывали.

В кабинете биологии стоял скелет. Мы звали его Гамлетом. Вставляли ему в челюсть окурки, нахлобучивали шапку Деда Мороза, я повязал ему пионерский галстук. Директор назвал это идеологической диверсией, но меня не сдали.

Жив ли Гамлет? Может, стоит до сих пор, пугает первоклашек. А может, выбросили и заменили на новый, с электроприводом. Всё зависит от школьной сметы.

В контрольных были задачи про бассейны. В одну трубу вода затекает, из другой вытекает. Бассейнов поблизости не было. Вру, был — ЦСКА-шный, с колоннами. Но он за Ленинградкой, и в него просто так было не попасть.

Зато я научился плавать в воображении. Там мы тонем или нет — по настроению.

Автомат с газировкой поднимал настроение. Цена — копейка, с сиропом — три. Я брал с двойным. Получалось за шесть. Я помню пару у автомата. Эх, времена поменялись, теперь нужно уточнять — разнополую. Они пили из одного стакана. Это было интимнее поцелуя. В поцелуе есть механика, а здесь — тайна.

Я стоял в стороне, видел их настоящие лица. Я не знал, чему завидовать: стакану, сиропу или их умению меня не замечать.

У метро продавала пирожки тётка в белом переднике. Спрашивала: «С повидлом иль с капустой?» Я, чувствуя в этом вопросе судьбу, просил с капустой. Она заворачивала в серую бумагу и говорила: «Ешь, задохлик». Я не обижался. Это было благословение.

Через два года я снова подошёл — загорелый, возмужавший, но худой. Она прищурилась: «Ну, прямо принц Датский в натуре! Теперь все девчонки твои». И пирожок — с капустой — оказался у меня в руках. Я жевал его с гордостью. Не потому что стал принцем. А потому что она меня помнила.

Всё свободное время я проводил во дворе. Дорожки были выложены плиткой с выщербленными углами. Её никто не перекладывал — у страны были другие планы. Мы бегали, разбивали коленки. Это не было трагедией.

За порядком следил дворник дядя Жора. Он подметал не для чистоты, а чтобы слышно было, как метла шуршит по асфальту. Этот шорох был лучшим будильником. Я вставал и шёл за хлебом. Хлеб не черствел. Либо мы съедали его слишком быстро, либо законы физики в нашем доме были другими.

Потом я вырос. Или мне показалось — время измеряется количеством забытых лиц. Двор стал меньше, дом — ниже. Я уехал, вернулся и снова живу здесь. Дом неказистый, фундамент просел, двери не закрываются. В этом есть правда. Полная закрытость — ложь, недозакрытость — жизнь. Остаётся щель для воздуха, для света, для времени.

Говорят, дом снесут. Нас переселят. И мне приснился сон: приходят важные люди, спрашивают, как дела. Я отвечаю: «Сойдёт, только не перекладывайте плитку — она нормально лежит». Они смеются. Я тоже. Но я не шучу.