Дневник Авигель-Малки. Joensuu

Дневник Авигель-Малки. Joensuu. 18.02.2018. День 21.

С Б-жьей помощью выучили недельную главу Торы. Потом погуляли в Вестбрукпарке и прогулялись до моря. Погода только радовала, хотя самочувствие оставляло желать лучшего. Но муженёк, спасибо ему, очень поддерживал и перед возвращением домой купил вкусные мясные пирожки. Стало легче.
Ари начал трудиться над стихом на недельную главу.
День очень мирный.
Response
Какое замечательное число — «18»! 18 ; 2 ; 2 и ещё 18! Жизнь, жизнь и ещё раз — жизнь! Учение Торы — тоже жизнь, которой я, надеюсь, зарядил тебя на долгое время.
Уже прошло два года, как ты умерла, как ты убила себя своим вероломным предательством. Но мы помним тебя каждый день добрым словом, несмотря на всякие сообщения «доброжелателей», которые пытаются тебя чернить и рассказывать о тебе грязные небылицы.
Ты всегда была голодной и никак не могла насытиться. Ты на удивление съедала целыми халы в Антверпене и кушала килограммами мясо — с нами за столом и по ночам, как будто ты с моей мамой пережила эту страшную Блокаду. Ты, видимо, привыкнув прятаться от Валентины, пряталась и от нас, поедая банками шоколадную пасту и то же мясо-мясо. Эта ненасытность результировалась также в патологическую жадность: ты обделяла детей на «вкусняшки» и обкрадывала их на их сбережения в пользу чужих людей, от которых ты желала расположения и одобрения.
Ты могла спросить — и всё получила бы. Ты могла всё это делать с достоинством на положении супруги и не вести себя подобно наёмной служанке. Вероятно, твои рассказы были правдой: в традиционно нищенском Поволжье вы с Ш. Валентиной стали жертвами голода — Ш. Валентина пыталась сбыть на рынке огурцы, выращенные на своём огороде, и в доме, по твоим словам, боялись произнести слово «конфета». В Петербурге ты снова стала жертвой голода: по собственному признанию попала в институт имени Бехтерева с диагнозом «анорексия». На ранних фотографиях видно твоё истощённо-измождённое лицо — свидетельство хронического недоедания. Эти неутолимые голод и жадность стали твоей натурой. Тебе уже недостаточно было каждодневного мяса, шоколадной пасты и денег от мужа — тебе стали нужны дешёвые признание и внимание. Ты пошла на предательство и кражу, обокрала нас с детьми и предала всё ценное духовное, что мы с тобой за восемь лет создали. Ты всё разрушила.
Зачем? Что это был садо-мазохизм? Ведь намного большего ты достигла, если бы вся твоя деятельность была без этого низменного предательства! Без предания огласке интимных деталей твоей личной жизни. Без очернения супруга и своих детей, от которых ты прилюдно и упрямо отказываешься? Неужели ты не понимаешь, что сама из себя делаешь посмешишье и предстаёшь перед всемй страной в образе провинциальной волгоградской скандальной дурочки? Не ты ли подослала ко мне своих компанов, которые вынудили меня втянуться в этот постыдное и мерзкое интернет-общение через сеть, детище мизантропа Дурова, Телеграмм? Значит, это внимание и шумиха тебе были нужны, иначе ты нашла бы способы выйти на связь и обо всём договориться. Но не это тебе было нужно. И  тебе совсем не нужны ни дети, ни семья, а только это жалкое внимание ничтожных людишек, неудачников, иллюзия востребованности и осмысленности жизни.
Когда был в Питере, молился, чтобы увидеть свою супругу, мать своих детей. И Господь Благословенный, услышал, как всегда мои просьбы, откликнулся. Я, действительно, встретил тебя. Тебя? Твою оболочку с “откляченной(по твоему излюбленному выражению)задницей, кривоногой, всё время куда-то стремящейся; к тщете и пустоте, которые называешь “смыслом”. Я окликнул тебя, ты посмотрела на меня чужими глазами, села на асфальт на 5-ой линии В.О. и забилась в визгливой истерике. Я смотрел на эти бурлящие девиации, растерянный и подавленный. Оболочка? Знакомое. Содержание - чуждое. В Органах Опеки мне сказали, что тебя на тот момент нужно было госпитализировать и ты бы стала нормальной и спокойной. Я этого не сделал. Твоё изображение испарилось на Среднем проспекте.
Потом ещё несколько раз мы встречались. Но это был совершенно иной человек. Мы шли с тобой рядом от Нотариальной Канторы в сторону Исаакиевского собора. Ты семенила рядом, как плохо прирученная собачонка; заглядывала в глаза. Я хотел обнять тебя, взять за руку. Ты отскакивала в сторону, чудилась. было 22.10 - День твоего рождения, когда ты у нотариуса за “11 Серебряников” отказалась от собственных детей, предала и продала из. За “лайки” и “деятельность” у ничтожной, мошеннической НКО(идею “слизанной у супруга”). Сделала себе “подарок”.
 
Я дал тебе еще один шанс у районного Ленинского суда, у которого хотел тебя образумить, что ты - многодетная мать, “эшет халиль”, супруга, человек. Ты вновь просеменила мимо, бросив походя чужой взгляд на собственных детей и буквально оттолкнув девочку, твою дочь, твоего первенца. Ты променяла своё счастье на совершенно чужих людей, которые только используют твои вербальные способности для своего обогащения, обмана общественности и паразитизма.
Эти дети, твои дети, которых ты отвергла, молятся каждый день о твоём покаянии и они единственные в этом сумбурном великом мире, по-настоящему, родные и любящие тебя беспричинной, самой дорогой, любовью.

Joensuu
На протяжении более двух лет неотвязно встают перед глазами картинки из далёкого прошлого, и как будто кто-то зовёт:
«Отец! Отец! Приди! Как я хочу тебя увидеть и с тобой познакомиться, узнать тебя. Узнать — кто мой отец! Как я страдаю без тебя! Отзовись! Где ты?! И кто ты? Как я мечтаю с тобой встретиться!» Сколько лет этому гипотетическому ребёнку? 30? 35? Кто - он? Она или он?! Мне почему-то видится выросший, ставший солидным, представительный мужчина, которой мучается вопросом с рождения всю свою жизнь: кто его отец? Кто и где он? Как он выглядит?
По какой-то невидимой беспроводной сети получаю я подобные сообщения, и как будто кто-то нескончаемо меня зовёт. Что же, если есть технология мобильных телефонов, то должна существовать и «технология беспроводной связи» между разумными существами, которых создали.
Словно это голос рождённого и выросшего ребёнка из когда-то оброненного семени в промозглой и дикой Финляндии.
Я шёл и шёл по тротуару, обильно посыпанному реагентами — подобием крупной соли фиолетового оттенка. Обувь шлёпала по серой слякоти, по бокам лежал почерневший снег, сверху нависали разлапистые ветви высоких тёмно-зелёных елей. Нескончаемые номера вдоль дороги стоящих домов методично отсчитывали мой путь.
Вот номер дома из записной книжки! Улица. Сравним. Да, это та улица — название с открытки совпадает с той, что на вывеске. Я остановился перед дверью в нерешительности. Отдельно стоящий симпатичный дом. Ухоженный, как почти всё здесь, в Финляндии. Суровый и строгий. Свежий и бодрящий воздух, пропитанный заряжающей энергией.
— Зачем я сюда припёрся?! Что за фантазии в голове? По адресу на открытке — к женщине, с которой два раза виделся… сколько? Восемь лет назад?! Для чего?! Что за глупость и ребячество?
Я стоял на пороге, на коврике с надписью «Добро пожаловать», перед типовой дверью дома в незнакомом городе, не понимая, какая сила принесла меня сюда. Перед глазами вставали картины-воспоминания.
Огромный зал гостиницы «Прибалтийская» в Ленинграде, залитый светом хрустальных люстр. Множество столов под белыми накрахмаленными скатертями с кушаньями и напитками. Играет музыка «живого» оркестра. Сначала «быстрый» танец, затем медленный — сменяют один другого. Я сижу и ковыряю вилкой мелкий зелёный горошек, запивая мелкими глоточками советского шампанского, которое так популярно в этой стране и от которого пучит живот и на утро болит голова. Взгляд выхватывает из большого пространства столик, а за ним — женщину: миловидную, чёрноглазую брюнетку с орлиным носом. Не финский тип, скорее шведский. Женщина стройного сложения и воздействует на меня невероятным магнетизмом. Взгляд не хочет оторваться от найденного на обширном пространстве объекта, и глаза таращатся на молодую привлекательную женщину.
Я откладываю вилку на тарелку с недоеденным «Оливье», отряхиваю крошки с колен, вешаю салфетку на спинку стула. Встаю. Оркестр начинает «Lady in Red». Я двигаюсь к заветному столику, подхожу к незнакомке, слегка кланяюсь. Она протягивает навстречу ладонь, я беру её. Она приятно тёплая. Через это тепло её кожи я чувствую, как подобно маленьким механическим часикам учащённо тикает её пульс.
Левой рукой я держу её левую руку, правая лежит на худой талии. Мы медленно ступаем по паркетному полу, кружимся в танце. Незнакомка сильнее прижимается ко мне. Я чувствую через одежду всё её тело, всю её анатомию. Я слышу её дыхание, обнимаю сильнее и сильнее… Музыка обрывается. Танец заканчивается. Я вновь слегка поклонившись отвожу даму к её месту.
Сколько было этих танцев? Не знаю. Не помню. Но помню ту дверь её гостиничного номера, до которого я её проводил, а она взяла меня за руку, посмотрела преданно в глаза с лёгкой улыбкой, потянула меня за собой. Ночь соединила нас в восторженной близости и наслаждении. Утро наполнило ощущением неизбежного расставания.
— Мы ещё увидимся?
— В воскресенье автобус увезёт меня обратно в Финляндию.
Я ещё раз увидел её, а потом стоял на пандусе здания гостиницы «Прибалтийская», возвышающемся над Финским заливом на Васильевском острове, подобно полураскрытому учебнику права, серым воскресным утром и махал вслед уезжающему огромному автобусу в ярких рекламных надписях. Из забрызганного серым снегом окна прощально махала мне знакомая рука, тепло которой мне так было знакомо и теперь очень близко.
Мы переписывались долгое время. Какой-то раз моя любящая своеобразной любовью мама, вспомнившая о родительских обязанностях и в приступе педагогического действия, написала этой женщине письмо по адресу, указанному на открытке. Моя финская подруга принесла эту обширную писанину к переводчику и должна была очень краснеть, когда ей перевели, что тот мужчина, с которым у неё связь, — наивный, невинный мальчик 16–17 лет, и что она будет преследоваться и наказываться по закону за растление малолетних…
Как звали эту мою приятельницу? От всех воспоминаний единственное верное осталось название её города — Joensuu («Речной рот», «Устье»). Больше ничего. Может, звали её Марией, Марьей, Марией-Лиизой или Марией-Лееной? Какая теперь разница?
Я стоял перед этой глухой дверью серым сырым хмурым утром. Перед дверью, за которой меня ждало… Я нажал кнопку звонка на косяке.
Дверь бесшумно, без вопросов, открылась полоской мягкого света. В открытом дверном проёме стояла худенькая женщина с ногой в гипсе. На меня глядели знакомые карие глаза. Глаза из прошлого. Только неуловимая паутинка морщин окружала их. Те же тёмно-русые волосы. То же лицо с орлиным носом.
— Терве, здравствуй, — произнёс я.
— Терве, — прошептала она в ответ.
Я сделал шаг вперёд, и мы обнялись. Я почувствовал знакомое тепло её тела и «тик-так» — учащённое биение всё того же сердца. Мы расстались, словно вчера.
— Как твои дела, дорогая?
— Я очень расстроилась из-за письма твоей мамы.
— Я знаю. Прости. Давай забудем.
— Давай.
Что было дальше? Я помню ухоженный холл и водяную кровать. Да, матрас, наполненный водой, на котором моя финская подруга проводила свои ночи. Я никогда до этого ещё не спал на подобных кроватях, и мне было непривычно и забавно это колыхание волн под толстой тканью и чистым белым постельным бельём. Но ни «рябь волн», ни гипс, закрывавший до колена ногу моей подруги, не смутили меня, чтобы овладеть ею, как годы назад — так же сладко и так же страстно. Близость мужчины и женщины по взаимной любви и страсти — что может быть лучше?
Потом я ушёл. Конечно, она наверняка угостила меня кофе с молоком и какой-нибудь булочкой традиционной финской выпечки. Но потом я ушёл. Ушёл навсегда — так, как будто зашёл просто выпить чашку кофе к случайной прохожей. Я больше ей никогда не звонил и не писал.
Только сейчас неумолимо в мозгу появлялись СМС, тексты о том, что она, эта женщина — Мария, или Лиза, или Мария-Лиза-Леена — забеременела и родила ребёночка, мальчика. Что тогда она моим появлением была невероятно счастлива, что она была совершенно одна, у неё никого не было, и она так мечтала и молилась о ребёночке. Она считала, что Господь услышал её молитвы и послал меня. Что я был для неё ангелом или посланником ангелов. Ребёночек рос и, видя своих сверстников, у которых были папы, тоже хотел иметь папу или хотя бы знать о нём. Что Мария-Лиза могла рассказать ему? У неё не было ни фотографий, ни адресов — абсолютно ничего, что осталось бы от отца ребёнка. Ребёнок рос высоким и красивым. Он хотел знать, на кого же он так похож, кто его отец. Тщательные страстные поиски не давали результатов, и только можно было смириться с фантастическими рассказами матери Марии: что это был ангел, что он просто появился и исчез, оставив ей на её молитвы семя, из которого всем на радость и счастье появился этот желанный ребёнок…
Как телефон, не отвечающий на вызовы, продолжает вибрировать и звонить; на протяжении многих лет приходили мне в мозг сообщения о человеке, предполагаемым зачатием которого я стал причиной и  которого я неумышленно сделал несчастным ещё до его рождения — отсутствием отца. Который был для него так нужен, так желанен, необходим.
Порой мы делаем всё добровольно и по обоюдной любви и согласию, но не видим последствий, не можем «просчитать» последствий наших действий, делая кого-то, пусть и косвенно, очень несчастным на всю последующую жизнь.
Кто это был - девочка или мальчик и были ли они вообще? Или это только докучливые фантасмагорические грёзы пульсировали в капризном мозгу. Не знаю. Но мне почему-то на протяжении нескольких лет приходил образ солидного мужчины с орлиным носом в строгом костюме, которые трудился в муниципалитете своего родного и небольшого города. Этот солидный мужчина на продолжении всей своей жизни, заглядывая в зеркало спрашивал себя и никого:
На кого я похож? На своего отца? Где он? Как я хочу его хотя бы один раз увидеть и с ним встретиться!
Но просьбы и мольбы оставались безответны,- ни престарелая мать и ни финские опытные гадалки и колдуньи не могли ответить на его ежесекундно мучающий вопрос…
 Наваждение? Или нейросвязь - сообщение? “Грехи, которые мы топчем, преследуют нас.”
Редкий снег — такой теперь редкий в Нидерландах снег — налипал на оконные стёкла моей квартиры, лениво сползая вниз грязными каплями. А за ними, за этим стеклом, стояло здание гостиницы «Прибалтийская», подобно полураскрытому учебнику права, над Финским заливом; стоял небольшой, но очень ухоженный домик в небольшом финском городке Joensuu, из трубы которого вился уютный сизый дымок, и чей-то оглушительный, рвущий барабанные перепонки и в то же время неслышный крик звал, звал и звал в этой звенящей бесстрастной тишине, безнадёжно звал:
«ПАПА! ПАПА! ГДЕ ТЫ?! ГДЕ ТЫ?! ТЫ МНЕ ТАК НУЖЕН! Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ!!!»
22.08.2026
Закопане, Абарбанель19.02.2018. День 22.