Погребённый заживо

В начале двухтысячных годов один небольшой журнал Великобритании, выходивший в течение нескольких лет на территории графства Эссекс, опубликовал один очень любопытный рассказ. Репортер этого издания взял интервью у пятидесяти двух летнего хирурга, поведавшего, на мой взгляд, одну из самых трагичных и ужасных историй о случайном захоронении ещё живых людей. Я не знаю, почему эта история не получила широкой огласки, хотя она, вне всякого сомнения, имеет на это право. Я пробовал найти упоминания об этом случае в Интернете, но безрезультатно. Наконец, недавно я обратился к одному своему знакомому, большому поклоннику английской культуры и обладателю поистине огромной коллекции городских легенд и просто интересных историй «старушки Англии» (как он сам её называет). Он-то и порадовал меня приведённым ниже текстом. Хочу, однако, отметить, что текст этот, он несколько переработан и, в единственно сохранившемся варианте, представляет собой не интервью, а скорее связный рассказ. Однако, мой знакомый, он заверил меня, что данный текст является оригиналом, за исключением особенностей перевода, удаления вопросов репортера и незначительных связок между предложениями для гармоничности этого рассказа. Прямая речь рассказчика, а также все примечания автора переданы в точности.                «Моё имя Дэвид Кэттон (имя изменено). Я родился в городе Норидже на востоке Англии, где прожил с родителями до восемнадцати лет. Окончив школу, я поступил в только что основанный Уорикский университет графства Уэст-Мидлендс, а, получив высшее образование, переехал в городок Харлоу, где и прожил с семьей до нынешнего момента. Всю жизнь я проработал хирургом в местной больнице. У меня есть жена и двое детей. Я с юношества болею за футбольную команду Ковентри-Сити, увлекаюсь астрономией и нумизматикой, мечтаю побывать Нью-Йорке и пешком пройти через весь Бродвей-стрит. Пожалуй, это всё, что Вам надо обо мне знать. Не вижу необходимости и в этом, но раз Вы настаиваете. Это произошло около месяца назад, двадцать третьего апреля, если быть точным. Жена обнаружила моё «тело» в гостевой спальне, на кровати. Я лежал и не подавал никаких признаков жизни. Приехавший позже врач зафиксировал мою смерть. Я знаю его лично. Мы уже несколько лет работаем с ним в одной больнице и никаких претензий к нему я не имею. И вот моё «тело» увезли в морг. Вскрытие мне делать не стали по настоянию «вдовы», и уже на следующий день началась вся эта подготовка к траурной церемонии. А ещё через день меня похоронили…Всё это я узнал позже, но Вы ведь не для этого приехали ко мне, верно? Да… Знаете, когда-то я задумывался над тем, как всё это должно быть страшно — впасть в летаргический сон и по ошибке быть похороненным заживо. Я думаю, что все люди об этом когда-то задумывались. Но, позже я пришёл к выводу, что, скорее всего, для большинства этих несчастных, это не такая уж и катастрофа, потому что все они умерли во сне, так и не придя в сознание. Мне же, в этом отношении «повезло». Судя по всему, я пришёл в себя через пять-семь часов после своего погребения. Всё было как в тумане. Я ненадолго возвращался в сознание и снова засыпал. Помню только одно, как какая-то часть меня всё это время недоумевала: почему так неудобно, почему так тесно и душно? Но тяжёлая дрёма, походившая более на обморок, раз за разом брала надо мной верх. До сих пор, я не знаю точно, было ли это тяжёлым последствием летаргии, или же начинал сказываться дефицит кислорода. И вот в какой-то момент я окончательно очнулся. Никаких мыслей у меня не было. Я просто лежал и недоумённо хлопал глазами. В голове у меня был туман, а перед взором моим была абсолютная чернота и ни единого звука, и ты не сразу и поймёшь, что ты уже проснулся. Сколько я так лежал, пытаясь сообразить, где я и что со мной, я не помню. Моё тело настолько замёрзло и онемело, что я практически его не ощущал. Голова моя совсем не работала. Даже утром, спросонья, и то ты достаточно долго приводишь свои мысли в порядок. А что уж говорить о сне, продлившемся более трёх суток. Мне было трудно дышать и очень хотелось пить. Я как мог размял своё тело, поочередно напрягая мышцы, после чего попробовал встать. Сделать этого мне не удалось, как и не удалось вообще хоть немного пошевелиться. Что-то сковывало все мои движения. Я помню свою первую, и совершенно идиотскую мысль: «Я запутался в одеяле». Я снова попробовал встать, и вновь безуспешно. У меня начал появляться осознанный страх, а он в свою очередь перерос в удушающий ужас. Я рванулся, но и этого мне сделать не удалось: там, где я застрял, было так тесно, что не получалось даже вдохнуть полной грудью. Мне захотелось громко закричать, и в этот момент я сделал для себя ещё одно неприятное открытие, мои губы, они были сшиты изнутри аккуратными стёжками, а челюсти скреплены специальными скобами. Так поступают с покойниками, чтобы во время траурной церемонии их рот был закрыт… Я не мог в это поверить! Я сдавленно застонал и, обезумев от ужаса, заколотился сильнее прежнего. Этот страх не описать словами. Выбившись из сил, я заплакал. Рыдания сотрясали мою глотку, но ни единого звука не вырвалось из-за зашитых губ и сцепленных челюстей. Я беспомощно царапал руками деревянную крышку, слабо стучал, старался разорвать ногтями нежный шелк обивки и плакал, плакал навзрыд, как не плакал никогда в жизни. Я медленно сходил с ума и вертелся в своей ловушке уже не как разумный человек, а как жук, которого злые дети поместили в спичечную коробку. На тот момент не было у меня уже ни души, ни мозга, а был только один животный страх. Сейчас я припоминаю, что в один из таких моментов, я либо потерял сознание, либо уснул, либо настолько потерял разум, что попросту перестал воспринимать любую реальность. Так или иначе, но я очнулся. Очнулся и… пережил всё заново. И мне так тогда хотелось верить, что всё произошедшее со мной, это всё ни что иное, как страшный сон! И я поверил… Я верил! Я верил даже тогда, когда вновь почувствовал нитки и метал во рту, верил, когда снова не смог пошевелиться, когда втянул ноздрями отвратительный запах сырой земли, когда водил окоченевшими руками по оббитой шёлком крышке своего гроба… Сколько я так метался, я не знаю, но потом на меня напала апатия. Настолько сильная, что я просто замер, прикрыл глаза и почти перестал дышать. В тот миг я осознал, какое же это счастье просто пить, есть, дышать, быть с не зашитым ртом, сгибать ноги в коленях. Как мне тогда хотелось просто согнуть ноги! Это просто поразительно, когда ты не имеешь возможности просто ощупать своё тело и не знаешь, что творится с твоими ногами. Минута сменяется минутой. Поверьте мне, что одна минута под землей — это целая вечность. За минуту в обычной жизни всегда что-то меняется: падает лист с дерева, проезжает машина, облако закрывает собой весеннее солнце. Под землей же, за эту минуту не меняется ничего. Каждый миг тебя буквально рвёт на части от ужаса и безысходности. Капля за каплей разум и всё то, что есть в тебе человеческого, уходят прочь. Навсегда. Ты перестаёшь быть человеком, ты не животное, ты не птица и не ящерица. Ты — это гигантская, гипертрофированная амёба, ты как огромный гриб, но не живой и не мёртвый, ты никакой. Итак, годы будут сменяться годами, поколения сменяться поколениями. Люди будут жить, умирать, воевать, покупать, торговать, праздновать… а ты всё так же будешь лежать здесь. На всегда. В этом же самом костюме, в этой смиренной позе, сначала живой, а потом уже и мёртвый. Это всё, что изменится здесь в какую-то роковую минуту. В нашей жизни бывает много трудных и сложных ситуаций. Человек может оказаться посреди пылающего дома, в трюме терпящего крушение корабля, в падающем самолёте. Все эти и другие подобные ситуации объединяет одно, ты всегда на что-то надеешься. Надеешься, что пожар потушат, спасательное судно подоспеет вовремя, а пилот, он в последний момент сумеет выровнять твой падающий самолёт. Даже обречённые люди перед гибелью, и они имеют такую роскошь, как тешить себя надеждой. Но, только ни те, кто оказался в ситуации, схожей с моей. Здесь надежды нет. Тебя похоронили, тебя закопали. И люди сделали это осознанно, они попрощались с тобой навечно, и они уже никогда не станут выкопать тебя обратно. О, это ужасно. Итак, я продолжал лежать. А моя паника, она медленно, но уверенно сжирала меня всего изнутри, и я не мог выплеснуть её ни криком, ни ударом кулака, ничем бы то ни было ещё. Голова моя работала просто отвратительно, не порождая ни слов, ни связных мыслей. Их заменили какие-то мутные, и нечёткие образы и чувства, одно хуже другого. Медленно, но неуклонно я впадал в бред. Сейчас можно было бы высчитать в точности, сколько клеток мозга я потерял за время своего захоронения от недостатка кислорода. Только всё это здесь было ни к чему. Так миновал час, а может быть и все десять часов. А я всё глубже уходил в самого себя, я обливался потом и слезами, я скулил и продолжал бесцельно водить руками по тесным стенкам собственного склепа. Минута. И ещё минута. И вот в очередной раз очнувшись от своего очередного бредового состояния, я вдруг обнаруживаю в своих руках некий странный предмет. Но, из-за холода и многих других факторов, я почти утратил чувство осязания. Много времени у меня ушло на то, чтобы понять: а что же, это такое? Но, когда я наконец вдруг понял, что это такое, у меня появилась слабая надежда обречённого. Обречённого на выход из тюрьмы, но пусть и не скорый. Это был сотовый телефон! Я вдруг почему-то вспомнил своё приложение к своему же завещанию, это было нечто вроде моего последнего волеизъявления, где как раз и говорилось о сотовом телефоне. Господи, как же я был благодарен своей жене за то, что она не забыла о такой моей маленькой просьбе! Голова моя тут же просветлела, радость вырывалась наружу новыми порциями рыданий и нетерпеливым мычанием. Опять некоторое время у меня ушло на то, чтобы просто включить этот телефон. А сделать это окоченевшими от холода руками оказалось очень непросто, но я справился. И вот мой телефон приветливо завибрировал и впервые за целую вечность я увидел свет. Его свет был зелёный, и до боли яркий, но такой родной и приятный! Теперь секунды понеслись для меня с бешеной скоростью. И я почти ощущал, как время со свистом проносится мимо. Долго, очень долго я вглядывался в его экран. Что он там пишет? Пудовый валун упал на мою грудь, когда я, наконец, разобрал эту его надпись. В моём телефоне не было SIM-карты! «Это невозможно» - подумал я. Но, мой проклятый телефон, он считал иначе. И тогда я принялся обшаривать свои карманы, но увы, ничего там я не обнаружил. От этого нового горя и слёз, у меня всё перед глазами поплыло. Но, я догадался вытереть свои глаза платком, который находился в моём нагрудном кармане и, используя свет дисплея, как фонарик, я методично обшарил всё доступное моему взору пространство. Я чуть было не разорвал свои губы радостным восклицанием, когда обнаружил SIM-карту, неприметно заткнутой за правый лацкан моего пиджака. Там же находился и листок с записанным на нём PIN-кодом. А тем временем, положение моё становилось всё более плачевным. Меня нещадно клонило в сон от недостатка кислорода, а от нестерпимого холода тело моё всё немело, все сильнее и сильнее. Но, я не мог сдаться именно сейчас. И мне пришлось на свой страх и риск выключить телефон, чтобы вставить в него карту. О! Я проработал хирургом больше тридцати лет и по долгу своей профессии, я обладаю прекрасной моторикой рук, но ещё никогда я не сталкивался с задачей более сложной, чем эта! Мои руки совсем не слушались моих же команд, подаваемых таким же ослабленным мозгом. А эта чёртова симка, она постоянно выпадала и её мне приходилось искать на ощупь. И эти посторонние, совсем ненужные мысли в моей голове, они мешали мне сосредоточиться на главной цели. Чего я только не передумал за это время! А что, если на SIM-карте нет денег? А если телефон не поймает связь из-под земли? А вдруг моя супруга неправильно записала PIN? А если есть ещё что-то, чего я не предусмотрел?! Но, чудо вдруг случилось, и вот, спустя ещё одну вечность, в моей руке снова вибрирует телефон, а тьму разгоняет зеленый свет экрана. Индикатор, отвечающий за уровень сигнала, показывает, что звонить можно, но не помешало бы мне выбраться на более открытую местность. Моя рука машинально набрала номер моего приёмного отделения моей родной больницы. Я знал, что трубку непременно возьмёт либо невероятно толстая и стервозная Энид, вечно теряющая свои очки и мазь от герпеса, либо старая дева Джесика, готовая сутками пить свой травяной чай и раскладывать свои глупые пасьянсы на истёртых и засаленных картах. И ту, и другую я готов был прямо сейчас же расцеловать. Но, некоторое время в трубке звучали лишь длинные гудки, после чего послышался грубый голос Энид. Моё сердце вдруг встрепенулось и ёкнуло от радости, а слезы снова заструились по моим щекам, грозя мне обезвоживанием или, как минимум, небольшим потопом. И я громко кричу от радости и, едва сдерживаюсь от переполняющих меня чувств. Я пытаюсь объяснить Энн, что произошла чудовищная ошибка, что и я жив, но… ничего этого нет. А я лишь невнятно мычу, потому что, рот мой склеен, зашит, и скреплен железными скобами. Энид ещё несколько раз повторяет слова:                - Алло! Я вас слушаю, - после чего, она кладёт трубку. Я же, опять роняю свой телефон и теряю сознание. И очнувшись через некоторое время вновь, я с трудом припоминаю всё случившееся со мной. А голова моя, она буквально раскалывается от боли. Потому что, воздуха у меня остаётся всё меньше и меньше, и счёт моей жизни, он уже идёт на минуты. Наверное, когда я «распаковывал» свой рот, когда вырывал с мясом нитки и отдирал от дёсен скобы, возможно, что сознание моё покидало меня в тот раз не меньше десяти раз. Под конец я находился уже не в сознании даже, а в полусознании, ничего не соображая и не понимая, кто я, и где я, и что со мной. Ведь все мои силы, ( на тот момент) умственные, моральные и физические, они были направлены на одно единственное действие. На один телефонный звонок, от которого многое тогда зависело. Но, по прошествии времени, тот разговор теперь очень смутно припоминается мне. Знаете, - это как давно забытый эпизод из детского сна. Энид сначала не поверила мне, сказав, что если это шутка, то шутка очень глупая. Потом она, кажется, положила трубку. И тогда, я позвонил ей снова, и вновь она не поверила мне. Тогда мне пришлось напрячься, чтобы выудить из своей больной головы несколько воспоминаний, связанных только с нами. И надо отдать должное этой девице, ведь, когда, она, наконец-то убедилась, что это действительно я, она не упала в обморок и не растерялась. Она что-то очень быстро заговорила в трубку, но я тогда уже не смог разобрать её слов. Потому что, вдруг новые звуки, и новые образы появились перед моими глазами, а чувства, страхи, и мысли, всё это слилось для меня в одно единое нечто, и я окончательно отключился. Так меня успели спасти… Я не стану Вам рассказывать, как долго я и все мои родные приходили в себя после всего случившегося. Это скучно и, на мой взгляд, довольно занудно. А все эти курсы реабилитации, и психологическая помощь, разыгравшиеся на фоне произошедшего фобии и страхи. Это всё детали, которые, при необходимости, Вы сможете додумать и сами. Я долго и много думал и раньше над тем, как жестока бывает жизнь. Мы все боимся смерти, а зря. Смерть неотвратима, прямолинейна и честна. А жизнь нет. Жизнь, она даёт нам несчётное число плохих вариантов. Она глумлива и беспощадна ко всем без исключения. И рано или поздно жизнь подкинет тебе такой сюрприз, что ты и глазам своим, не поверишь. Смерть в этом отношении более гуманна…Сейчас я думаю об этом каждый день. Вы спросите меня, о чём это я? А вот о чём. Во время моего рассказа, у Вас могли возникнуть вопросы: почему врач, осматривавший моё «тело», так легко зафиксировал мою смерть? В связи с чем медики решили не проводить вскрытие? И как так получилось, что уже на следующий день после моей «смерти» всё уже было готово к траурной церемонии? И, наконец, откуда у пятидесяти двух летнего мужчины взялось подробное завещание? Да ещё и с приложением в виде последнего его волеизъявления? И всё выглядело так, как будто все заранее знали и готовились к моей кончине? А всё дело в том, что все, в том числе и я сам, действительно готовились к моим похоронам. Ведь за три месяца до описанного мною происшествия, доктора поставили мне неутешительный диагноз, рак лёгких четвёртой стадии. Как правило, люди с таким диагнозом не вытягивают и до полугода, так что это не диагноз, а скорее приговор. Я не хочу кого-либо разжалобить, но представьте, каково мне теперь? Побывать в могиле и выбраться оттуда лишь для того, чтобы через месяц-другой снова вернуться туда обратно. Это ли не есть доказательство гадкой натуры всеми нами так любимой жизни? Я доживаю свой век и не перестаю удивляться. Кого я мог настолько сильно разозлить на небесах, чтобы надо мной сыграли такую злую шутку? Это страшно, удивительно и нелепо, но, в первую очередь, это чертовски обидно. Ведь последние дни моего существования превратились для меня в какой-то дьявольский анекдот, над которым можно лишь посмеяться, да и то сквозь слезы. И я смеюсь, потому что, больше мне ничего не остаётся в этой жизни. И, последнее. Недавно я посетил свою первую могилу. И я попросил, чтобы её оставили не тронутой, вместе с надгробной плитой, где всё ещё выбиты моё имя и дата моей смерти. Знаете, любезный друг, если её не тронут, то я на верное буду единственным человеком во всей Великобритании, у которого будет не одна, а сразу две могилы! И это ещё одна шутка из моего предсмертного анекдота. И на этом я закончу. Желаю Вам всего хорошего.»                Дэвид Кэттон скончался 23 июня в возрасте пятидесяти трёх лет, утром в день своего рождения. Он похоронен на небольшом кладбище в пригороде Харлоу. Достоверно известно, что перед своей смертью, он попросил свою супругу, не класть ему в его новую могилу мобильный телефон…