Как лохмотья чуть не улетели в космос

Лууна стояла перед зеркалом и торжественно поправляла самое драматическое из своих лохмотьев — оно было с прорехой в форме сердца, и Лууна искренне считала, что это знак судьбы.

— Ты опять в этом? — раздался голос из ниоткуда. — Серьёзно? Это же не наряд, это крик души с бахромой.

— Не критикуй эстетику страдания, — буркнула Лууна. — Я сегодня особенно грустная. У меня даже чай остыл. Это трагедия вселенского масштаба.

— Вселенского? Тогда я должен предупредить: в соседней галактике сейчас как раз идёт конкурс «Кто грустит эпичнее». Ты бы могла занять первое место.

— Правда? — Лууна приосанилась. — Тогда мне нужно усилить образ. Может, накинуть ещё один слой ткани? Для объёма.

Не успела она потянуться к шкафу, как лохмотья вдруг зашевелились. Сначала едва заметно, потом сильнее — будто ткань решила, что с неё хватит драмы и пора двигаться дальше.

— Эй! — закричала Лууна, хватаясь за края. — Это моя броня! Вернись!

Лохмотья трепетали, как парус в шторм. В комнате поднялся лёгкий вихрь, пахнущий лавандой и старыми письмами.

— Похоже, твоя броня эволюционирует, — хмыкнул голос. — Она хочет в свободное плавание.

— Нет! — Лууна вцепилась в ткань обеими руками. — Я не готова быть беззащитной!

Тут дверь распахнулась, и на пороге возник Зевс с пакетом апельсинов. Он замер, глядя на сцену: Лууна, вцепившаяся в летающие лохмотья, вихрь в центре комнаты и выражение лица, будто она удерживает не тряпки, а саму Вселенную.

— А, — спокойно сказал Зевс. — Опять мистика?

— Это не мистика! — возмутилась Лууна, пытаясь удержать ткань. — Это кризис идентичности!

— Понятно, — кивнул Зевс и, не теряя хладнокровия, достал из кармана маленький прищепок. — Держи.

— Прищепок?

— Да. Универсальный инструмент против летающих эмоций.

Он ловко прицепил прищепок к краю лохмотьев, и те тут же обмякли, словно смирившись с тем, что сегодня в космос не летят.

— Видишь, — сказал Зевс, протягивая Лууне апельсин. — Иногда Вселенная просто хочет, чтобы ты съела что-нибудь оранжевое.

Лууна посмотрела на апельсин, потом на прищепок, потом на свои лохмотья, которые теперь выглядели скорее комично, чем трагично. И вдруг рассмеялась.

— Знаешь, — сказала она, откусывая кусочек апельсина, — иногда грусть похожа на эти лохмотья: кажется, что без них ты совсем голая, а на деле они просто мешают ходить.

Голос из ниоткуда тихо вздохнул:

— Наконец-то. Прогресс.