Смерть Цезаря

Наступили мартовские иды
Принесут сегодня жертву Иову,
И забудут старые обиды,
И природа возродится снова.

Абрикос покрылся белым цветом,
В Риме март, хорошая погода.
В курию, к сенату, для ответа
Цезарь шёл чтоб ближе быть к народу.

Странный сон был у него сегодня:
За руку держал его Юпитер.
Зябко было. Нервы беспокоят.
Хмурился от этого правитель.

Смерть ему обещана богами,
Прорицатель говорил о марте,
Но не верил Цезарь предсказаньям —
Он сегодня должен быть в сенате.

Шёл один, как гражданин обычный,
Распустив ликторов и охрану.
Вдруг увидел тогу ясновидца,
Удивился и подумал: «Странно…»

— Мартовские иды наступили,
Я живой, — и Цезарь улыбнулся. —
Ничего со мною не случилось,
Может, ты, Спурина, промахнулся?

— Наступили, Цезарь, это правда, —
Прорицатель отвечал неспешно, —
Но с богами не играют в прятки.
Время есть, не говори поспешно.

Вишня вся стояла в белом цвете,
Оцветала бледная черешня.
Гай не знал, что те, кто алчут смерти,
Спрятали ножи в  свои одежды.

Он вошёл. Сенаторы поднялись.
Солнца свет на пол струился мягко.
Взгляды встретились и тут же разбежались.
Кто-то кашлянул и зашептал невнятно.

Цезарь сел. Бумаги, просьбы, лица.
Всё как прежде, сколько раз знакомо.
Только воздух начал вдруг искриться,
Пелена повисла на колоннах.

Вдруг один из них подал прошенье:
— Брата выпустить, не слишком это сложно.
И диктатор вымолвил решенье,
Он сказал, что это невозможно.

И тогда — как будто бы случайно —
Кто-то сдёрнул тогу его с краю.
То был знак. И тут же закричали,
И ножи сверкнули острой сталью.

Первый нож скользнул по шее сбоку,
Цезарь вскрикнул, обернулся резко.
Всё смешалось: крики, блеск и ропот,
Тени, лица, мраморные фрески.

Вдруг средь них лицо увидел Брута.
— Это ты, дитя? — воскликнул Цезарь,
Захрипел и сполз на пол без стука,
И в глаза смотрела неизбежность.

А снаружи вишня осыпалась,
Лепестки слетались на ступени.
Мартовские иды продолжались,
Жрец готовил жертвоприношение.