Она вела

Канат упал в воду прежде, чем я разжал пальцы.
Она уже стояла на трапе, и трап качался. Суббота. Пароход, на который я сам купил билет, разворачивал свой черный бок, с потеками ржавчины у клюзов. Я держал ее за локоть. Мне следовало сказать что-нибудь простое, про то, что в Америке ее ждут улицы пошире. Я молчал, потому что во рту стоял привкус сделки, заключенной давно, до нас, до пароходов.
Первая сделка случилась, когда Ничто вздрогнуло и увидало себя. Ему принадлежало все, пока смотреть было некому. Стоило ему обрести око, оно тотчас обеднело. Из владения без края — в нужду иметь. Это был обмен, где дают гору за крошку, и обратно хода нет. С той поры пустота ходит с сумой, полной долговых расписок.
Вторая покупка обошлась дороже. Ей выдали отдельное лицо. Меня отрезали от всеобщего теста, отщипнули, слепили фигурку с моими бессонницами, с моим упрямством, и сказали — носи. Я начал задевать углами мир. Мир отвечал.
Третью я выпросил сам. Любви. Я выложил на прилавок весь свой долг и попросил, чтобы на него посмотрели ласково. Она пришла. Женщина с именем, которое летом произносят без усилий. Спала рядом, клала ладонь мне на лоб, когда меня крутило от жара мысли. Ее присутствие было единственным честным имуществом в доме должника. И тогда мне предложили последний торг: отпустить ее ради пути, который называют успехом, ради дороги, которая разворачивается только для идущих без дома. Цена — ее отъезд. Выгода — продолжение торга. Должник обязан хотеть еще. Я согласился. Пароход отплывает в субботу. Первый шаг оказался близким, как дощатый бордюр причала.
Я не ушел с пристани. Пристань перетекла в залу. Так бывает, когда долг гонит человека сквозь стены.
Пол ходил ходуном прежде, чем отворили двери. Люстры качало сквозняком от многих юбок. В середине стояла та, которую ищут глазами в последнюю очередь, когда хотят найти нечто живое для ревности. На ней было все, что полагается для обольщения: темный бархат, стянутый в талии слишком туго, перчатки до локтя, пожелтелые, будто афиша на солнце, букетик фиалок, приколотый булавкой прямо к блузке, туфельки с помпоном. Помпон подпрыгивал. Под кисеей, брошенной вокруг ключиц для приличия, ключицы жили отдельной жизнью. Ноги ее — две трости в чулках. Она улыбалась, и улыбка держалась на тридцати двух зубах, открытых без стыда.
И весь зал улыбался ей в ответ той улыбкой, какой улыбаются родне, узнанной после долгой разлуки.
Потому что каждый здесь уже обнимал ее. Лакеи с вытянутыми шеями, господа с проборами, натертыми до блеска, дамы, чьи корсажи трещали от усердия. Все побывали в ее костях, носили ее на себе, как носят духи. Ее будуар пах лежалой кисеей, присыпанной костяной пудрой, и этот аромат делал лица откровенными. Лысые денди, с остатками прядей, зачесанных на темя, держали ее за талию, а талия уходила в никуда. Лак с них облезал пятнами. Трупы с облезающим лаком лакомились балами.
Весь ужас заключался в изяществе, с которым она вела их. Живая плоть рядом казалась грубой работой ученика. Живая плоть потела, сбивалась, хотела пить, хотела быть любимой. Она не хотела ничего. Она показывала, как надо носить наряд, когда тела уже нет. И от этого наряда нельзя было отвести глаз. В ее пустых глазницах плясала змея, ненасытная, холодная, которой никогда не хватало зрелища.
Я смотрел на танцующих и видел другую площадь. Ту, где ставят чашу.
Ее ставят высоко, чтобы блеск падал каждому в глаза. Золото горит без огня, как лист жести в полдень. Внутри колышется темное. Толпа бежит прежде, чем успевает прозвонить колокол второй раз. Пыль встает столбом, сотни спин срастаются в единый горб, в единый хребет, влекущий себя к возвышению. По упавшему идут, и хруст костей под ногами принимают за хруст гравия. Кровь делает пыль тяжелой. Чашу обещали всем, но удержать ее тяжесть могут только руки, умеющие ставить колено на грудь соседа. Остальные хотят лишь добежать и умереть от близости.
Когда первые достигают постамента, делается странно. Детина с перекошенным ртом хватает чашу, поднимает над головами, пьет, и жидкость льется по его бороде черными струями, и он хохочет. За ним пьет второй, третий. Они пьют жадно, давятся, и после каждого глотка лица их становятся шире, лоснятся. Цена бега превосходит глоток. Никто из пьющих не становится иным. Только потным. Но жажда их настоящая. И это мучит.
Чаша стоит и сейчас, на том же возвышении, пустая, с налетом горьким, как обугленная полынь на дне. Я касался ее края пальцем когда-то. Металл был потертым от многих ладоней. Я не стал пить.
Тогда я вспомнил про тесное новоселье, куда укладывают в дощатый ящик, в глиняный мешок. Говорят, будто земля забирает и прячет, будто блаженно заснуть безгрешным сном навсегда. Ложь. Земля не прячет, она собирает. В яме начинается не угасание, а пробуждение. Каждый малый атом, объятый в последний раз живым огнем, при разрушении своем вновь оживляет все желанья, тоску, гнев, страх, все, что память сохранила в душевной глубине, все, что потонуло в сознании и померкло в очах. Дух разрушения, суровый, приникает, и веет тайною печальной тяжелый взмах его крыл. И сон последний, прощальный, делается утешительным, милым именно в безмолвной тесноте.
И рядом с тем сном стоит другой — стоящий по пояс в ручье, под виноградной лозой, изголодавшийся, больной, простирающий руки к гроздьям. Закон, начертанный для него, прост: чем ближе рука, тем дальше лоза. Чем ниже он клонится к холодной радостной струе, тем глубже падает вода. Перед устами остается песок. Он поникает лицом в сыпучий песок, и пустыню сотрясает дикий вопль без ответа.
Я держал этот вопль во рту, стоя на пристани, глядя, как пароход отходит. Канат, упавший в воду, тянул за собой мою тень. Танцовщица с помпоном продолжала вести свой круг в зале, который уже был площадью, которая уже была могилой. Чаша блестела на дне ее глазниц. Атомы в тесном новоселье шептали имена тех, кто бежал к чаше. Корабль уходил в Америку, увозя мою любовь ради успеха, и это была полная потеря, венчающая все предыдущие неудачные сделки. И все же палуба была близка. И трап еще качался.