Красивой девочкой

Чтобы слыть красивой девочкой в этом городе, нужна дьявольская прорва денег, времени и сил — при весьма неясных целях. Красивой девочкой, чтобы что?
Вот я, допустим, соглашусь. Перед выходом из дома буду краситься не две минуты, а тридцать. Научусь различать тональный крем по подтону, а не по принципу «этот вроде не оранжевый». Начну понимать, зачем нужен хайлайтер и почему нельзя наносить его туда, куда хочется. Перестану носить удобные мужские футболки, и начну — не без содрогания — носить каблуки и платья.

Каблукам меня, кстати, учили профессионально. Я умею ходить на них так, чтобы не выглядеть человеком, которого внезапно заставили пройти по раскалённым углям. Но если каблук выше семи сантиметров, я зашкаливаю за метр девяносто, и этим зрелищем, знаете, можно сильно напугать неподготовленных. Особенно если я при этом чем-нибудь раздражена.

И главное — ничего не изменится.

Я всё равно проснусь утром тем же человеком. У меня останутся мои дурацкие мысли, моя привычка не отвечать на сообщения, когда мне страшно, и отвечать на них слишком быстро, когда мне одиноко. Останется способность внезапно потратить полдня на чтение переписки трёхлетней давности и невозможность двадцать минут разобраться с банковским приложением. Останется моё совершенно неженственное умение забывать поесть и моё совершенно женственное умение помнить какую-нибудь фразу, сказанную десять лет назад человеком, который уже давно не помнит, что я существую.

Просто сверху будет платье.

И вот это мне кажется каким-то подозрительным.

Потому что платье — вещь прекрасная, спору нет. Есть платья, в которых человек сразу становится похож на праздник. Есть такие, в которых хочется идти медленно, хотя ты опаздываешь. Есть такие, которые делают из тебя женщину, про которую в старых романах написали бы: «Она вошла, и разговор сам собой стих».

Но есть ещё платье как отчётность.

Вот здесь ты должна быть тонкой. Здесь — гладкой. Здесь — молодой, но не девочкой. Здесь — сексуальной, но не доступной. Здесь — ухоженной, но как будто тебе ничего не стоит быть ухоженной. Нельзя же, чтобы было видно, сколько ты стояла перед зеркалом. Это разрушает магию.

Вообще, вся женская красота, кажется, держится на огромном количестве работы, которую принято выдавать за отсутствие усилий.

Надо выглядеть так, будто ты проснулась такой.

Хотя ты не проснулась. Ты встала на сорок минут раньше, вымыла волосы, высушила их, нанесла что-то на кончики, что-то на корни, что-то на лицо, потом пять минут стояла над раковиной и пыталась понять, почему одна бровь опять живёт отдельной политической жизнью. Потом выбрала джинсы, отвергла джинсы, выбрала юбку, испугалась юбки, вернулась к джинсам. Потом обнаружила стрелку на чулке.

И всё.

Весь образ разрушен.

Стрелка.

Эта тонкая чёрная линия, которая сообщает миру: перед вами не богиня, а человек, у которого есть лестницы, двери, сумки, кошки, общественный транспорт и жизнь.

А ещё отколовшийся уголок лака на большом пальце.

Шпилька, застрявшая в покрытии эскалатора.

Пятно от кофе.

Волос, который не согласен лежать.

И ты вдруг понимаешь: красота — это не состояние. Это непрерывное обслуживание.

У Ани, например, живёт девочка, воспитанная красавицей. Не просто девочка, а человек, которому с детства, кажется, объяснили правила этой игры.

Она делает маски несколько раз в неделю. У неё есть средства для волос на разные случаи жизни. Она знает, когда надо подстричь кончики, каким маслом мазать руки и почему нельзя ложиться спать с мокрой головой. Перед выходом она тщательно выглаживает свои вещи, среди которых очень много воробьиных тряпочек с вырезами и кружевами.

Она умеет быть женщиной так, как я умею читать.

Для неё это естественно.

Она смотрит на нас, выходящих из дома в растянутых толстовках и кедах, и спрашивает:

— Как же вы так пойдёте? Там же будут мальчики.

И я каждый раз думаю: вот именно.

Там будут мальчики.

Но что дальше?

Разве мальчики — это комиссия?

Разве они стоят у входа в бар и выставляют оценки: этой семь, этой восемь, эта недостаточно постаралась, а этой, пожалуйста, срочно дать грант на женственность?

И самое смешное, что мальчики ведь тоже смотрят.

Но смотрят не туда, куда мы думаем.

Им может понравиться девочка, которая вообще ничего не делала со своими волосами. Может не понравиться идеальный макияж. Может понравиться кривой смех, когда человек запрокидывает голову. Может — то, как она закусывает губу, когда пытается вспомнить слово. Может — привычка качать ногой, сидя на барном стуле. Может — форма ладони.

Может, наконец, просто то, что рядом с ней вдруг становится спокойно.

А это ведь совершенно не продаётся в магазине.

Я вообще не понимаю, почему мы так долго пытались сделать женскую красоту предметом интерьера.

Вот тебе лицо. Вот тебе волосы. Вот тебе грудь. Вот тебе ноги. Вот тебе талия. Вот тебе набор баночек, который обещает вернуть тебе всё, что ты ещё не потеряла.

И вот ты стоишь в магазине, окружённая розовым пластиком, и внезапно начинаешь чувствовать себя не девушкой, а квартирой, которую давно пора отремонтировать.

Мне в таких магазинах становится страшно.

Особенно в тех, где всё блестит.

У меня жесточайшая идиосинкразия на стразы, камешки, блестящие надписи, золотые буквы и всё, что пытается сказать: «Посмотри, я дорогая».

Меня от этого обдаёт такой дешёвой роскошью, что хочется немедленно убежать.

Мне кажется, дорогие вещи вообще не должны кричать, что они дорогие.

Хотя, конечно, это всё снобизм.

Я прекрасно понимаю, что человек может любить блёстки, розовое, лаковые сапоги, огромные серьги и платье, в котором видно всё, кроме паспорта. И если ему хорошо — ради бога. Проблема начинается только тогда, когда любовь к этому превращается в обязательную программу.

Когда тебе говорят: ты должна хотеть быть такой.

А я не хочу.

Я хочу быть удобной.

Не для мужчин. Для себя.

Хочу ботинки, в которых можно идти домой пешком, если закончились деньги на такси. Хочу кофту, которую можно снять и накинуть на плечи человеку, которому холодно.
Хочу сумку, куда помещается книга, зарядка, яблоко, три ручки, случайный чек, ключи от квартиры и какой-нибудь чужой секрет.

Хочу волосы, которые можно трогать.

Хочу лицо, которое можно умыть.

Хочу тело, которому не нужно весь день помнить о себе.

И, наверное, именно поэтому я хожу только в конкретный магазин.

Там моя чудесная продавщица всегда радуется мне как своей. Посвящает во все новинки, заворачивает пробники, подписывает их, рассказывает, от какого средства сама приходит в восторг. И я слушаю её, как будто она не продаёт мне крем, а посвящает в какую-то маленькую тайну человеческого существования.

Я бы жила там.

Среди банок с запахами, деревянных полок, масел, мыла и фотографий людей из далёких стран, которые улыбаются в объектив. Мне нравится сама идея: что за банкой есть не только банка. Что где-то существует дерево, человек, земля, история. Что запах может быть связан с чьей-то жизнью, а не только с рекламным обещанием стать неотразимой.

Потому что вот этого я не понимаю особенно: зачем становиться неотразимой?

Кого надо отразить?

И куда?

Неужели мы правда всё это время наряжаемся только затем, чтобы нас захотели?

А если уже захотели — что дальше?

А если не захотели?

А если захотели не те?

А если тот самый человек однажды увидит тебя утром, когда ты опухшая, злая, с волосами на затылке и в тех самых печальных трусах с верблюдами, и вдруг окажется, что ты всё равно прекрасна?

Мне кажется, вот это и есть какая-то настоящая проверка красоты.

Не когда ты выходишь из дома и все смотрят.

А когда никто не смотрит.

Когда ты сидишь на кухне босиком.

Когда смеёшься слишком громко.

Когда у тебя на носу след от подушки.

Когда ты споришь о какой-нибудь ерунде и машешь руками.

Когда читаешь и машинально качаешь ногой.

Когда засыпаешь в середине фильма.

Когда тебе не надо ничего доказывать.

Возможно, девочки вообще не должны быть прекрасны сразу.

Возможно, самое прекрасное в человеке — это то, что становится видно только после некоторого времени.

Не чёрная стрелка до виска.

Не линия бедра.

Не идеально выглаженное платье.

А то, как человек запоминает, какой кофе ты пьёшь.

Как морщится, когда врёт.

Как вдруг начинает смеяться ещё до того, как договорил шутку.

Как подвигается ближе, когда тебе холодно.

Как умеет молчать.

Как злится.

Как прощает.

Как держит чужую руку.

Вот это — красота.

Но её невозможно упаковать.

Невозможно выставить на витрину.

Невозможно купить со скидкой тридцать процентов.

Поэтому рынок и предпочитает другую.

Ту, которую можно измерить сантиметрами, процентами, возрастом, килограммами, стоимостью крема и количеством часов в спортзале.

Я, конечно, тоже иногда хочу быть красивой девочкой.

Я не железная.

Иногда мне хочется надеть платье, накрасить глаза, выпрямить спину и войти куда-нибудь так, чтобы люди на секунду забыли, о чём говорили.

Но я хочу, чтобы это было моим праздником, а не моей работой.

В общем, я выбрала то, в чём могу дышать, смеяться и идти куда угодно.

Вот и всё.

Наверное, иногда самая честная форма красоты — перестать стараться ею казаться.