О К. Дебюсси

КАК ДЕБЮССИ СОВЕРШИЛ РЕВОЛЮЦИЮ В МУЗЫКЕ И НАУЧИЛ ЕЁ «РИСОВАТЬ».
 
22 августа — день рождения Клода Дебюсси.
 
Он получил блестящее музыкальное образование. В десять лет — Парижская консерватория, дальше больше десяти лет обучения, а в 1884 году — Римская премия, победа в самом престижном государственном конкурсе для молодых французских композиторов. Она означала признание и годы жизни в Риме за казённый счёт.
 
Дебюсси прекрасно знал правила сочинения музыки. Но довольно скоро начал понимать, что ему в них тесно.
 
Академия это заметила. Разбирая сочинения, которые лауреат присылал из Рима, комиссия отметила у него «слишком выраженную склонность к поиску странного».
 
Формулировка почти комическая: система наградила человека как лучшего — и тут же предупредила, что он ищет что-то не то.
 
А он действительно искал. Слушал Вагнера, дважды ездил в Байройт, был потрясён — и понял, что внутри вагнеровского мира собственного голоса не найдёт.
 
Открывал для себя русских, особенно Мусоргского. Читал символистов. Разглядывал японские гравюры.
 
Но пока его поиск был сосредоточен внутри знакомого ему европейского культурного мира.

А потом наступило лето 1889 года.
В Париже открылась Всемирная выставка — та самая, ради которой построили Эйфелеву башню. Полсотни гектаров павильонов, толпы, диковины со всего света.
И там, среди этого шума, выступал гамелан с острова Ява — традиционный индонезийский ансамбль из гонгов, металлических пластин и барабанов.

Двадцатисемилетний Дебюсси слушал совершенно непривычный ему мир звука: гонги и металлофоны накладывали друг на друга ритмические и мелодические слои, и музыка жила по иной системе, чем та, которой его учили в консерватории.

Позже Дебюсси ещё не раз возвращался к этому впечатлению. Он писал о музыке, естественной, как дыхание, и вспоминал звучание гамелана, рядом с которым привычные европейцу правила музыки казались ему почти призраками.
 
Для Дебюсси это стало ещё одним доказательством того, что он искал уже давно: привычные европейские правила — не единственный способ устроить музыку.
Оказалось, чтобы создать новое, мало в совершенстве выучить существующее. Нужно ещё обнаружить, что оно не единственное.
И вот здесь появляется тот Дебюсси, которого мы знаем.
 
Он перестаёт вести слушателя от напряжения к разрешению. Аккорд у него больше не обязан никуда стремиться — он может звучать ради собственного цвета. Тембр перестаёт быть украшением и становится смыслом.
Музыка не рассказывает историю, а строит пространство, в которое можно войти.
Отсюда и ощущение, будто она не звучит, а светится: у неё появляются оттенки, воздух, глубина — то, чем до этого распоряжались живописцы, а не композиторы.

В 1894 году новый язык Дебюсси во весь голос прозвучал в «Послеполуденном отдыхе фавна».
Пьеса открывается почти неуловимым соло флейты, повисающим в воздухе. Ни вступления, ни объявления темы, ни привычного разгона. Музыка возникает будто из ниоткуда.
Пьер Булез позднее скажет, что флейта «Фавна» принесла новое дыхание искусству музыки.
 
Признание пришло довольно быстро. В 1902 году опера «Пеллеас и Мелизанда» сделала его знаменитым, и вскоре Дебюсси стал кавалером ордена Почётного легиона.
 
С его именем связали целое направление — музыкальный импрессионизм, хотя сам он этот ярлык не любил.
 
А дальше его язык разошёлся по всему миру.

Открытия Дебюсси отозвались в музыке Стравинского, Мессиана, Бартока и многих других композиторов XX века. 
Его гармонии дошли даже до джаза: Билл Эванс называл Дебюсси одним из любимых своих композиторов, а исследователи находят следы этого влияния в самом языке современного джазового фортепиано.
 
Отозвался он и в музыке кино, где цвет, тембр и атмосфера бывают важнее самостоятельной мелодии.
 
В тот парижский день он услышал живое доказательство того, что искал уже давно: музыка может быть устроена совсем иначе. И научился писать ею то, что до него умели только кисть.


Из сети