Художники и моё произведение

Я сел напротив белого, 
прекрасного холста!
Душа запела! Так ждала она!
Вот с этого момента,
вдруг, когда
создашь на фоне полотна
все изменения меня,
в том странном виде,
как застал меня!

И вот на фоне белого холста
вдруг проявляются черты меня-тебя!
И это
самый трогательный взмах
Пугающего сна.

Душа копила много лет,
там зрела суть,
слова,
меня,
тебя,
Краюшки цвета и огня,
слова про небо и коня,
про не тебя и не меня,
и не про небо и тебя…
Не про коня,
и не коня…

Но кисть застыла в воздухе —
Она,
Застыла в бездне полотна.
Над самым центром бытия,
Над самым центром наития…
Решимость обратилась в прах,
Настала тишина.
Скребётся мышкой
липкий страх...
Всё потому что вдруг,
толкая сумрак мастерской,
за правым, за плечом,
из тени чёрной и густой,
уверенный и плотный,
грудной по-барски баритон,
сказал по-русски,
просто так,
легко сбивая тон: —
Начни вот с этого, сейчас.
Не бойся,
прямо так начни!
Ты не испортишь белый вальс.
Прищурь свой правый глаз.
Смотри!
Вот так здесь надо
именно сейчас!
Пиши и мажь!
И крась и не трУси!
Нам много надо еще сделать
на РусИ!

Оторопел.
Боюсь смотреть назад….
Я обернулся — там стена.
Карниз и тюль, обои и стена
и на карнизе тень мелькнула от окна.
Нет никого.
Никто здесь не стоял.
В том сумраке,
что был здесь в мастерской,
нет, не стоял никто здесь за спиной!
Нет!
Не стоял никто здесь за спиной!

Но запах тяжкий,
перезрелый,
и мясной,
смешался с воздухом,
и жизни нет иной
как будто должен ты этим дышать
и видеть это и страдать!
Чтоб памяти земной
остался чахнуть
в очумелом январе
сквозь запах старой ёлки
с клеем рыбы наравне,
так пахнет новый чистый белый холст
в момент,
когда касания от ангела
он примет в алтаре.

— Уйди, как же ты врёшь!
- О, это ложная деталь!
- Нет, так её не нужно усилять!
- Твои мазки – это как грязь,
хотя чисты они как гладь
в границе между Солнцем и водой,
и будут так мерцать,
но не нужны они в картине
ЭТОЙ!

Пусть слово каждое,
пусть каждый ритм,
пусть каждый штрих,
или мазок,
всё это будет только с ним,
ни капли слезы лессировки
не дам я рученькам чужим!

Мгновения мигом дорожу…
ритм касания
кисти о холст —
это удар судьбы,
сердцебиения дар!
И каждого прекрасный дар
Удар — тот самый вздох,
и каждый шаг — воздушный шар
движение перпендикулярное
горизонтали!
Был третий лишний...
Он издох.

Художники стояли за спиной,
они кричали, говорили вслух.
Один резал рукой,
воздушный круг...
другой, сиянием
флуоресцентным был так крут,
что карп из озера
смотрел на этот труп,
а третий был не возмутим
к их возгласам был совершенно глух
Хотя советы давал им,
но правда сразу он потух,
увидев мое внимание к
другим...
 
А я меж ними что стажёр немой.
Забыт этюдник мой,
мольберт.
Мой разум отследил,
как тут устроили
в моей башке
огненный штурм
великие
кумиры прошлых лет.

И белый,
нетронутый
ангельский холст
стоял и ждал моего мазка,
и замер я,
и лёгкий озноб
пробил меня снова,
когда три гения
строили мир за спиной,
пока
я стоял у холста,
и кисть была занесена над холстом,
над белым холстом кисть,
с которой капали
капли яростного
прожигающего всё и вся
огня.