Питер. Вечер бродит в домах, как бродяга недужный

 Вечер бродит в домах, как бродяга недужный,
 Светом цепляясь за влажный кирпичный шов.
 В бездне гулких подвалов — как отзвук  ненужный,
 Эхо шагов и обрывки матерных слов.

 Ветер, как старый аптекарь в очках без стёкол,
 Слушает пульсы простуженных фонарей.
 В лужах мерцает диагноз небес. И ёкал,
 Дворник озябший, дремавший у батарей.

 На тонкой проводке седыми халатами
 Тени повисли, закашлялась медсестра.
 Время ползёт по стёклам густыми пятнами,
 Медленно, осторожно меняя вчера.

 Лист опадающий шепчет: «Пора лечиться»,
 Ноет асфальт от погоды такой сырой.
 Город пробует, чем может он оживиться,
 Сдавшись одышке, настигнувшей под горой.

 Ночью, за серым жильём, под речным рентгеном
 Просвечивает насквозь ржавеющий мост.
 Каждый тусклый фонарь — одиноким интерном
 Мерит невидимый, в тьму уходящий рост.

 Рост пустоты, немых, недосказанных жестов,
 Рост паутины в углах затянутых снов. 
 Здесь, у воды, собираются местные
 Думы, как птицы, лишившиеся основ.

 Пахнет бензином и старой, забытой книгой,
 Чей-то  балкон — ледяной препарирущий стол.
 Там разрезают остатки былой интриги,
 Вырезав имя — больше не вспомнить глагол.

 Звон от трамвая — как нервный смешок хирурга,
 Рельсы дрожат у натянутых синих жил.
 В каждой искре — частичка души Петербурга,
 Мысли витают подспудно: хватит ли сил?

 Вечер ползёт по стеклу запылённых вагонов,
 Смыв все маршруты и стёрши названья мест.
 Сам он не знает, зачем возвращаться снова
 В эти секунды, несущие тяжкий крест.

 Над горбатыми крышами, словно хребтами
 Ангел застыл, в золотой взирая просвет.
 И звёзды, сомкнувшие веки, веками,
 Держат память о тех, кого в городе нет.

Питер. 2010 год.