Ночлег

Усталый воз. Полозьев скрип, как хруст
Переломанной жизнью, застревает в колее.
Не ветер — время трётся о кусты,
Срывая листья с веток, как с белья
Холщовые, не сшитые холсты.
Я еду в ночь. Мне больше нет жилья.

Вхожу в избу. Здесь пахнет кислотой
Прокисших щей и воском похорон.
Здесь баба с почернелою кикой
Качает зыбку. В зыбке — не ребёнок,
А ком земли, обвитый берестой,
И он молчит, как будто он в загон.

— Чего ты ищешь, барин? — говорит, —
Здесь только прах, укрытый под рогожей.
Вот видишь, печь остыла и не спорит,
И таракан усатый, как пристав,
Ползёт по саже, словно по дороге,
Которой Смотритель забыл дать колеи.

А я смотрю в слепое мутное окно:
Там, за стеклом, не поле — чьё-то темя,
Поросшее щетиною жнивья.
И я не знаю, чьё я нынче бремя,
И чья во мне тоска, и чья вина,
И отчего в груди темно, как в темя.

Но я ложусь на лавку, как в гробу,
Скрестив на сердце ледяные руки.
И слышу, как внизу, в сыром гробу,
Стучит земля — всё глуше, ближе, туже...
И кажется, что я уже в раю,
Где нет Никого — ни меня, ни стужи.

Но утром — в путь. Седой туман, как тать,
Таскает с крыш промокшую солому.
И, уходя, я слышу разговор:
— Чего он жил? — А чтобы выйти к дому.
— А чей же дом? — А тот, что за бугром.
— А чей бугор? — А тот, что нам знаком.