Глава 6

Дао, воровская «идея» и христианское покаяние прекрасно уживаются в одном пространстве! Одиссей, вернувшись в Итаку, вырезал всех женихов своей, но чтобы смыть грех пролитой крови и завершить свое возвращение, он был обязан исполнить завет Тиресия, взять на плечо весло и идти пешком по суше до тех пор, пока не встретит людей, никогда не видевших моря и принявших весло за лопату. Так же в 80х в Нью-Йорке на Брайтон-бич в русскоязычной общине боялись, что до них приедет из России бандит Алик Асмаков со звучным Именем Магадан и объявит всему побережью свою цену. В синтаксисе блатного «питона» этот принцип работает точно так же, нельзя просто сделать del и очистить память, пока за тобой тянется шлейф незакрытых криминальных процессов. «Шкура дьявола» не снимается вместе с окровавленной курткой (кровь обычно жертвы), она врастает в эпителий, отравляя воздух каждому, кто находится рядом. Если большое зло совершается постоянно, эпителий кожи меняется, вместо обычных пор на теле, через которые организмом выводятся шлаки, появляется чешуя, постепенно вы становитесь ящером сначала внешне, потом внутренне, тянущийся за вами шлейф ваших преступлений материализуется в хвост амфибии, далее везде, Богом обычному смертному не стать, Бог есть бог, а вот дьяволом пожалуй, Сатана везде. Сам по себе сатана, конечно не существует вне нашего сознания, именно поэтому! Не наш язык наш самый великий враг, а наш ум, прежде, чем что-то сделать или сказать, надо ведь сначала подумать? На автомате значит инстинктивно, подсознание тоже сознание.

Заснеженный парк в Филях встречал сухими, трескучими морозами. Деревья стояли ослепительно белыми, будто вылитыми из бетона заключенными в подвалах Главного здания МГУ, а редкие тусклые фонари бессердечно выхватывали из тьмы лишь кружащуюся снежную крупу. Татьяна пришла одна. В её движениях прослеживалась та самая высокая, звенящая драматическая сила, с какой герои Газданова шагают навстречу собственной неизбежности. Они стояли на занесенной снегом аллее в никуда, два человека, разделенные не расстоянием, а кровавым экзистенциальным швом, Студент смотрел на нее и физически ощущал, как его присутствие, его криминальный анабазис и запах сгоревшего пороха разрушают её жизнь и жизнь маленького Кости, и его собственную. Любовь в этом синтаксисе становилась смертельным ядом. Последняя прогулка у речного обрыва была прощальной. Морозный воздух в парке Фили обжигал лица, но они почти не замечали сильного холода. Между ними висело хрупкое, звенящее напряжение, тишина людей, которые знают, что эта встреча последняя черта, за которой в дальнейшем останется лишь одна память. Она куталась в дорогое итальянское тёмное пальто, слишком тонкое, чтобы согреть замёрзшую женщину, если её крепко не обнимет любимый мужчина, снежинки запутывались в её светлых волосах, в которых прибавилось седины после похороны только на один волос. Для всего мира она была лишь женщиной, носящей долгую скорбь по прошлому, вдовой с вдовьим долгом три года не выходить ни за кого, чей запертый накрепко мир случайно отворился для одного журналистски неудачного красивого парня. Он шёл рядом свободный от чужих колец, но такой же бесконечно одинокий перед лицом неизбежного расставания.

— До свиданья, друг мой, до свиданья… — Им было не суждено прорасти друг в друга, имея общих детей, слишком много невидимых нитей удерживало её в прошлом, которое есть наш мёртвый старший брат, будущее младший, молодой, который ещё не родился, жизнь упорно начала вести их по расходящимся орбитам в разных потоках, кто знает, когда они вновь — и если? — пересекутся. Застывший мир, зима! Белая граница. Река внизу была затянута монолитным, безмолвным льдом. Зимний пейзаж вокруг казался декорацией к эпилогу драмы, в которой Татьяна была королевой, а Студент король, где не надо лишних слов, всё уже было сказано взглядами, касаниями озябших рук и долгими часами молчания в полумраке. Тяжесть разлуки! Снег скрипел под ногами отчетливо и громко, на высоких каблуках своих сапог Таня проваливалась, отсчитывая последние шаги общей истории, каждый поворот заснеженной аллеи приближал их к выходу из парка, к той черте, где счастливая сказка о них должна была закончиться, так и не успев разбиться о суровый быт настоящей совместной жизни.

— Нам больше нельзя быть вместе, — произнесла она тише, чем шумел ветер в сосновых кронах. — Жалко, что эта зима не сможет длиться вечно. Мы уезжаем в Мексику, у Георгия там большая вилла, купил у пресс-секретаря по культуре из американского посольства. — Потом она улыбнулась. — Там все бандиты. — Стулент остановился у самого обрыва, откуда открывался вид на тусклые огни юго-запада вечерней Москвы, внизу живет Пахан. В этом прощании не было горечи обид, только светлая, пронзительная грусть о том, что они встретились, но опоздали на целую жизнь, я вижу ее, и теряю ее, и скорблю, и скорбь моя подобна солнцу в холодной воде. Она вспомнила, Париж был восхитителен до слёз в горле своей ранней весенней жизнью улиц, они были все те же, прежние, и те же были на них бистро, тот же русский мафиозный ресторан около сербской церкви, куда они обычно ходили всей семьей отмечать какое-нибудь событие, и тот же бар, куда она бегала тайком звонить по телефону Наташе или Лене, которые наперебой рассказывали ей о своих любовниках, в те времена она любила Георгия. Боже мой, вспомнить только, как она его любила, и он её любил, тогда ее тогда трясло в душной телефонной будке, скорее назад в номер к нему в объятия, и как читала и перечитывала, не понимая, надписи на стенке, все только по-французски, а потом звонила маме на Арбат, которая жила в двухэтажной квартире Глеба из КГБ, телефон все звонил и звонил, и никто не брал трубку! Как она мучилась, как старался не напускать на себя иногда присущую ей развязность, когда, положив трубку, заказывала хозяйке у стойки бокал «абсента», выпивала залпом, как щемило у неё сердце от тоски по Москве, от бешенства по отношению к нерадивым студентам, но она тогда жила, было время! А теперь… И хотя она была полностью порабощена в ту страшную пору деспотичным грузинским мужем, топтал ногами, это была почти завидная участь по сравнению с теперешним её прозябанием, какого хера им с Костей там делать в той стране на другом конце земного шара, о которой она знала только то, что отец народов там убил Леву Троцкого, взял и заколбасил, Студен рассказывал, в Малаховке жил один авторитет с ником на блатном «питоне» Троцкий, некий Саша по фамилии Троицкий, служил в ВДВ, с ним дружил измайловский Бармалей. Пусть бы Георгия ранили, но, по крайней мере, хотя бы сохранили жизнь, хоть ясно было, в чем причина этого ухода.

— В нашем мире для таких, как Георг, вариант один, — объяснил Студент. — Не переживай, все будет нормально! — Что нормально? Их пальцы в последний раз переплелись в кармане пальто его на секунду сильнее, чем позволял находящийся рядом сын, впитывая тепло друг друга перед тем, как отпустить раз и навсегда. Шаг врозь! Они разошлись у старой липы, которыми заросло находящееся неподалеку кунцевское кладбище, чьи ветви тяжело клонились к земле под тяжестью снега. Она пошла по тропинке, ведущей к оставленной ей у входа белой «восьмёрке» к её будущей тихой, размеренной жизни богатой русской вдовы. Если что, потом переедут, наверное, в Калифорнию, Студент остался стоять на месте, глядя ей вслед, пока фигура в темном дорогом пальто окончательно не растворилась среди белых стволов и синеющих теней зимнего парка. Хотите ли вы, чтобы в этой истории осталась какая-то памятная деталь или символ их прощания? А он был, это её первые слова.

— Нам нельзя быть вместе, — тихо сказала Таня. Ее дыхание мгновенно превращалось в густой белый пар. — Ты не просто сбежал, Студент. Ты принес за собой мертвую зону.

— Я знаю, — ответил он, не пытаясь возражать. — Я уйду, весло нужно унести туда, где о море никто не слышал. — Из тени липовой аллеи за ними бесшумно наблюдала Наташа Ставропольская, на ней было строгое кашемировое пальто, а во взгляде читалась сухая немецкая педантичность (Ordnung muss sein). Наташа уже давно вела двойную игру: одной рукой она управляла немецким страховым бизнесом в Москве (дас ист фантастиш), а другой отчитывалась перед спецструктурами ректората МГУ, Наталья была у тайной полиции на связи, именно от неё структура знала, что могла о преступных деяниях Студента.

— Поэтика закончилась, Студент, — произнесла Ставрополькая, опустив руки в карманы. — Измайловские уже обложили твоё Перово, а Розов собирает на вас реестры.

— Розов?

— Его призрак. У меня встречное предложение, твой рукописный архив, черновики с «сдвигологией» и подлинный воровской код твоего деда Андреасяна в обмен на чистый коридор для Татьяны и Кости. Документы готовы! Маршрут: Москва — Франкфурт — Мехико. Иначе их примут на вылете в Шереметьево. — Студент помолчал, слушая, как где-то вдалеке по Москве-реке идет тяжелый ледокол. Выбор между собственной спокойной жизнью и свободой Татьяны? Он был сделан задолго до того, как Наташа озвучила эти свои условия.

— Ключ у тебя есть, — сказал Студент и протянул ей плотный бумажный конверт.
Он оставил Татьяну в памяти на заснеженной аллее, понимая, этот шаг только начало её долгого нового пути, первая треть из восемнадцати глав сломанного синтаксиса последней части романа второй книги романа «Честный вор», который когда-то непременно о них напишут. Впереди его самого ждал океан, а за ним Лос-Анджелес, Америка-мама, куда ещё едут армяне, Глендейл, Атланта и неизбежная встреча с тенями своего прошлого. Студент развернулся и ушел в белую метель, превращаясь в бестелесного призрака, чей выстрел еще только должен был прозвучать на другом конце земли. Или выстрелы, а Наташа потом разбогатела.

Пока не на ярмарке в Сокольника, в этот раз в парке на Филях завязывался новый сюжетный узел (наш мир театр), на противоположном берегу континента в Атланте игра кипела несколько другая, в Бакхеде смеркалось. Этом фешенебельном «Беверли-Хиллз» востока Америки, где среди стеклянных небоскребов и закрытых клубов для миллионеров, но избранных, а не всех, прятались самые грязные деньги штатов Нью-Йорка и Джорджия, основной финансовый и коммерческий центр Атланты с высокой концентрацией небоскребов, лучших в городе отелей, дипломатических представительств и закрытых элитных клубов, центр роскоши и ночной жизни, славящийся своими дорогими ресторанами, закрытыми заведениями «для своих» (итальянцы) и уютными барами, где гуляли на отмытые в легальных бизнесах теневых структур бешеные деньги.

— I am bona fide! — Я настоящий, любимое выражение босяков Атланты. — Живу этой Жизнью, а не в нее играю! And legal! — И законно, legal and bonafide. За окном шел липкий южный дождь, смывающий пыль с кричащих неоновых вывесок капитализма, в полумраке закрытого клуба Арсен Разбойник, заграничный паспорт которого давно заменили настоящие американские документы, нервно крутил в руках стакан с чистым спиртом, иногда себе позволял. Напротив, откинувшись на кожаную спинку дивана, сидел человек в безупречном темном костюме с аккуратной седой бородкой, на столе между ними стоял тяжелый, потертый атташе из черной кожи.

— Ты не знаешь, кто я такой, Арсен, — мягко произнес человек. — Я… Агент Грейвс. — Его голос звучал ровно, как приговор, зачитанный окружным судьей г. Нью-Йорка. — Но ты знаешь, что лежит внутри. — На конце фамилии чётко слышалось согласный «зед», Грейвз, по большей части в американском пишется не как слышится. Бойз, гёрлз, Коул Бёрнз. «Дипломат Грейвса, — Арсен сглотнул сухую слюну, не отводя глаз от защелок чемодана. — Немаркированное оружие. Сто патронов, которые не числятся ни в одной базе ФБР или Интерпола, или еще конкретно где! Полный иммунитет. Если нажмешь на спуск, фараоны закроют на то глаза. Гаме мшвидобиса.»

— Именно, — Грейвс чуть наклонил голову, видимо, читая его мысли. — Внутри фото человека, который разрушил твою жизнь в Майами, уничтожил судьбу Мэри и представил тебя нам, убил Петю Белого, Он жив, Арсен, идет за тобой, это Петя Чёрный! — крепко Арсен сжал челюсти.

— Петя Белый, Дищук был совсем неплохим, но в Майами мы работали не с Трастом. Мэри брала процент, Августо закрывал на это глаза, Медичи и Д’Амико, а вы были чистым мясом…

— Пока не приехал Шах, — из глубокой тени у барной стойки раздался тяжелый, хриплый бас. Из сумрака вынырнула огромная, бычья фигура Лоно. Гавайская рубашка, шрамы через всю морду, оскал психопата, который смакует чужую боль до того, как перерезать кому-то горло и здоровый, как буксир с прицепом, не прошибешь, такие рождаются раз в сто лет. В руках он держал массивную сигару, дым от которой въедался собеседниками легкие, пассивное курение. — Киллер всегда играл в свою игру, Разбойник, — Лоно сделал шаг вперед, и тяжелый паркет под его весом жалобно застонал, знали ли минитмены про шифр деда Андреасяна из МГУ, или Траст, скажем, Меган Дитрих, свой код у неё был, многих обнуляла. — Вы в Майами думали, что вы самые умные, а вы даже не американцы.

— Минитмены распущены, Лоно, — заметил Арсен, опираясь за край стола. — Грейвс сам вас ликвидировал, когда Траст его кинул.

— Но меня не было на том событии в Атланте, — прорычал Лоно. — Её отца я не убивал, спичку кинул Коул.

— Институт минитменов нельзя распустить, — сухо вмешался Грейвс, положив ладонь на крышку атташе, — ему четыреста лет, программу можно только перезапустить, как в компьютере. Коул Бёрнс уже вчерашний день, Меган Дитрих приютила тебя в Атланте. — В этот момент дверь бара тихо отворилась, на пороге возникла красавица Меган Дитрих, сопровождаемая двумя молчаливыми охранниками ростом не ниже Лоно, комплекция такая же, её глаза вспыхнули ледяным.

— Филипп, — процедила Меган, вышагнув в зал. — Ты опять ко мне лезешь! Активы покоя не дают? Атланта зона влияния дома Дитрих, Арсен подчиняется напрямую мне, что за дела?

— Арсен принадлежит к русским ворам, Братский круг, подчиняясь только советской паранойе, — Грейвс не повернул головы. — Ты думала использовать его худшие грехи, чтобы выманить подлинный код Студента?

— Не понял, — Лоно перестал скалиться, начал улыбаться. — От какого банка?

— Я тоже, — сказал Арсен.

— Ты совсем сдурел на старости лет, — ахренела Меган. — Ты чего меня палишь? Не знаю никакой такой код!

— У меня от Людей секретов нет, — сказал агент, — ты попутала, забыла главное правило Семей, там, где проливается кровь солдат, Траст теряет право. — Лоно коротко и жутко хохотнул, выпустив новый клуб сигарного дыма, пароходные насосы, а не легкие, нужна двойная порция общего наркоза.

— Меган, твой любимый Траст скоро поплывет! — Он уже поплыл. — В Красково зомби-майор Розов уже подминает под себя сферу образования, включая министерство, загнешь, это какие деньги, на фонд Сороса посмотри? Студент передал шифры в руки Наташи Ставропольской, о которой, разбери меня гром и тысяча чертей, бьюсь об заклад, ты ни разу и не слыхала! Русская фашистка, Петя Чёрный, может быть, подбирается сейчас к Атланте. Если твой Арсен не откроет дипломат прямо сейча, завтра все наши головы повесят на въезде в Бакхед. — Арсен смотрел то на холодное лицо Меган Дитрих, то на по-украински брутальный оскал Лоно, то на стальные защелки страшного чемодана. В атмосфере графического романа «100 bullets», «Сто пуль» выбор при участии Грейвса всегда был иллюзией, каждый, кто берет в руки его ствол, становится частью большой игры, думаешь, что комбинация твоя, а ты давно просчитан.

— Что в конверте, Грейвс? — тихо спросил Арсен, протягивая руку к дипломату. — Чье Имя? — Лоно быстро подошел к нему, встав со стула, для гориллы такого веса двигался удивительно легко.

— Давай я открою? — Один из охранников Меган сунул руку в подмышку пиджака.

— Там имя, — ответил Грейвс, пододвигая атташе к Разбойнику. — Забирай. Сто пуль. Никаких последствий. Мой синтаксис и твоя отплата. — Арсен покивал, придвинул к себе чемодан, открыл и посмотрел, Лоно тяжело вздохнул, Меган закрыла себе лицо руками. С фотографии на разбойника, издеваясь над объективом и, наверное, фотографом, на него смотрела огромная мерзкого вида древняя ящерица с почти человеческими глазами, Арсен закрыл чемодан.

— Генацвали, за заботу от души, но Сатану, к сожалению, нельзя убить!

— Ты оправдал мои ожидания, — подтвердила Меган. — А то некоторые пока броню врубают. — Громадный Лоно кивнул, хотя разборки по случаю Атланты тогда уже состоялись, бывало, что и на после Человеку вспоминали его старые грехи. «То, что что-то тут поменялось, ерунда, — подумал Арсен. — Люди-то те же остались. — Он имею в виду именно Людей, кому не чуждо людское. — Надо здесь общак поднять, подтянуть к ним с Меган нормальных пацанов, чтоб все были вместе.»

— Чё мы слушаем этого мусора, — сказал он, когда Грейвс ушёл вместе с чемоданом искать других экзорцистов. — Давайте создадим здесь в Атланте новый «Преступный синдикат», как Петя хотел? Кооператив с полной ответственностью под названием «Союз вольных киллеров»?

…Когда доктор Гуду заехал на манхеттенский централ, в карантине им принесли правила поведения, распорядок дня, в которых было написано докладывать дежурному по изолятору о в ех нарушениях правил поведения другими арестантами, доктор вежливо спросил:

— Если я буду это делать, меня выпустят? До решения суда? — Ответ прозвучал вполне честный, ирландец.

— Нет!

— Тогда я не буду это делать! — Так и вставал с нар к 12.00.

Конец шестой главы