Симфония Логоса

 Предлагаю вашему вниманию философско-культурологический концепт,выстраивающий авторскую эволюционно-метафизическую модель мира и становления «Царства русского слова» как особой сферы — ноолетосферы:где расколдованный рыцарь Пушкин,два странника:Лермонтов и Гоголь,Чернышевский,Блок,Булгаков,Шварц,Пастернак,Коростылев и т.д.
Предложенный концепт соединяет античную геометрическую интуицию, русскую религиозную философию и авторский проект «ноолетосферы» — сферы, где слово становится не просто носителем смысла, а онтологической силой.

От неопределённого абсолюта к Царству русского слова:
Симфония Логоса.
.
В начале любой большой картины лежит неопределённость. Не хаос и не пустота — а непроявлённое всеединство: остаток, осадок, то, что не было включено в творение. Бог в начале, до Спинозы и Шеллинга (а их системы — не что иное, как попытка возврата в христианской истории, после платонизма и аристотелизма, к неоплатонизму), в абсолюте был неопределён. Его как бы не было(благо, единое - это Земля в центре мира). Это как в мифе и в сказке: там, где ещё ничто не началось, всё уже есть, но ничто ещё не названо.

Но этот «как бы не было» — не небытие. Это непроявлённость. И именно из неё, через эволюцию земной природы, через появление человека и истории, через формационное развитие обществ и возникновение мировой литературы, благодаря человеку, Бог стал Богом. Предки людей обожились, а Бог очеловечился. По мере усложнения сознания и культуры мир становится всё более «знаковым», а знак — всё более «живым». Так появляются человекобог и богочеловек, а дальше — человечество Конта и богочеловечество Соловьёва: одни в мифе, другие в сказке.

Человек не придумывает Бога. Предки в процессе развития как бы «дорастают» до божественного: тотемизм, фетишизм, анимизм, многобожие, единобожие и, наконец, эволюционная генетика. Бог не спускается с неба — Он вызревает в ткани земной жизни, как вызревает смысл в слове. И когда этот процесс достигает полноты, появляется Царство русского слова: сфера богочеловеческой природы, биокультурная ноосфера или, правильнее сказать, ноолетосфера — воскрешающая экономическая культура, мифо-сказочная оболочка, находящаяся над биосферой и ноосферой(биосферное тело, ноосферная тело, ноолетосферное тело - преобразования и преображние.

Ноолетосфера — сфера, где слово становится не просто носителем смысла, а онтологической силой. Она надстраивается над биосферой и ноосферой Вернадского и над «общим делом» Фёдорова, но не отменяет их, а преображает. Биосфера — живая материя, преобразуемая косным веществом планеты. Ноосфера — биосфера, перестроенная разумом. Ноолетосфера — сфера, где биосферное и ноосферное время соединяются через слово, и результат этого соединения уже не сводим ни к биологии, ни к интеллекту: это сфера воскрешения, сфера, где прошлое не мёртво, а светит — как свет погасших звёзд продолжает доходить до нас.

В ноолетосфере Миф и Сказка соединяются, образуя уникальный способ видения мира: дама в трауре, дама в розовом, Снежная королева. Эта оболочка ещё до конца не определена, но с ней уже можно общаться — через творческую театрализацию в эволюционно-исторически возникающем междусферии.

Междусферие(свет похож на театр)— промежуточное пространство-время между ноосферой и биосферой. Оно объединяет их на Земле и, зеркально, в космосе. Это область, где происходит обмен информацией, энергией, смыслом — где встречаются этика и эстетика Чернышевского и Соловьёва, Лосева. В возникающем диалоге нужно стремиться к творческому взаимодействию и окончательному воссоединению Бога, природы и человека во втором абсолюте.

Биосфера и ноосфера — два разных пространства-времени и два зеркально разных вида материи: биосферная и ноосферная, волна и частица. Пространство-время вокруг Земли — Космос, вселенная, которая по сути является великим биокосным телом, — зеркально перевёрнуто. Если на Земле сначала биосфера, а потом ноосфера, то в космосе наоборот: нообиосфера, а потом бионоосфера, и опять ноолетосфера — но уже как общее преображённое поле ноосферы и биосферы и их отражений.

Получается парадоксальная логическая коэволюция: то, что было неопределено в начале, возникает в процессе и оказывается главным и в конце, и в начале. Это историко-эволюционная билатеральность, где мифоотрицательная величина общей истории — например, смена греческого мифа на римский и далее к христианству — через хиральности, изменения направления лучей света переносится на космос. Эволюционирующая гравитация меняет пространство-время планеты, а планета, в свою очередь, меняет космос: движение материков, изменение фауны и флоры, ландшафта — и так до появления человеческих обществ, до начертания букв, до развития ремёсел и искусств, науки. Ньютон. Эйнштейн. Мы видим свет погасших звёзд — ведь и христианский миф не статичен, а тоже эволюционирует (католики, протестанты и т.д - староверы,нововеры и т.п.),и есть мир видимый и мир невидимый(Сковорода): билатеральность мифа и сказки. Билатеральность в историко-эволюционном контексте — не просто симметрия, а принцип организации бытия, где противоположности взаимно порождают и дополняют друг друга. Они переплетены в истории: миф творит сказку, а сказка — миф. Отсюда и смеховая культура(Дуровы и карнавал(Бахтин)).

Пушкин был заколдован русской Снежной королевой. Но русской Снежной королевы не было. А снег — это искусство.

Пушкин — начальная точка. Мир пойман в кристаллическую прозрачность, но ещё не двинулся. Снег как форма: строгая, идеальная, прозрачная. Пушкинская ясность — не пустота, а прозрачная форма, через которую виден свет. Заколдованность здесь не плен у злой силы, а принятие на себя русской зимы как материала. Пушкин не разрушает миф — он принимает на себя его тяжесть, его холодную кристаллическую форму, и при этом кажется свободным от чар. В этом его главная магия. Снег — знаковость в чистом виде. Знак — как снежинка: строгая форма, материальный, но прозрачный для смысла. Русская культура научилась делать искусство из холода, из пустоты, из неопределённости — из того самого непроявленного всеединства, с которого всё начиналось. Пушкин первым увидел в снеге не смерть, а рисунок. Он заколдован этим рисунком — стал его носителем.

Дальше начинается путь — длинная метаморфоза, в которой заколдованность проходит через стадии, чтобы в конце вернуться к началу и снять чары.

Лермонтов — Дама в трауре(Гете). Пушкинская прозрачность оборачивается темнотой. Снег становится тенью. Это первая реакция на заколдованность — не пробуждение, а погружение в мрак, скорбь, демоническое. Лермонтов — тот, кто чувствует плен и страдает от него. Странник, ушедший из пушкинского покоя в бурю.

Гоголь — лестница в небо. Поворот. Лермонтовский мрак прорывается вверх — через смех, через абсурд, через страсть. Лестница — это и восхождение, и неустойчивость: каждая ступень может обломиться, каждый смех может обернуться ужасом. Гоголь строит путь наверх из материала, который для этого не предназначен: из пошлости, из носов, из мёртвых душ. Второй странник, и его лестница держится на честном слове и гоголевском хохоте.

Чернышевский — перевод Дамы в трауре(Маргарита Гете) в Даму в розовом(Беатрича Данте). Приют странникам. Ключевой узел. Чернышевский — не конечная точка, а перевалочный пункт(театр в театре,масонство как просветительство, библейская структура). Роман"Что делать?" берёт лермонтовскую скорбь и переводит её в надежду. Миф становится практикой заботы — приют для тех, кто измотан путём от Пушкина до Гоголя. Дама в розовом — не наивный оптимизм, а результат работы: скорбь не отброшена, а преобразована. Чернышевский — трансформатор.

Блок — метель(Прекрасная дама,Незнакомка,симфонии Белого). После приюта — снова буря. Но это уже не лермонтовский мрак, а метель: снег, который перестал быть формой и стал движением, хаосом, революционной стихией. Метель у Блока — это и «Снежная маска», и «Двенадцать», и гибель старого мира в снежном вихре. Момент, когда искусство-снег становится искусством-бурей. Форма взрывается в стихию.

Булгаков(роман в романе) — просьба пера(и ее услышали). После метели — момент, когда сам инструмент становится субъектом. Перо не просто пишет — оно просит. Слово, которое ожило настолько, что начало хотеть. Булгаков — точка, где орудие искусства обретает волю. Мастер не творит пером — перо творит Мастера. Знак становится живым — буквально.

Хлебников(Велимир), попытка взаимодействия с ноолетосферой(линия Снегурочка-Снежимочка)проба пера — Вёланд и Воланд - Виланд"Оберон""История абдеритов", Гете "Фауст". Двойная природа(Лаокоон). Вёланд — германский кузнец, закованный в цепи, но выковавший себе крылья и улетевший. Воланд — тот, кто испытывает, провоцирует, взламывает. Хлебников — и кузнец слова (словотворчество, заумь как ковка новых знаков), и дьявольский смутьян языка (разрушение синтаксиса, освобождение слова от грамматики). Он куёт крылья из фонем, корней, морфем — из того, что никто не считал материалом для крыльев(Вёланд-Виланд-Велимир - цепь превращений).

Шварц — Снежная королева(Волшебник). Момент вызывания. Русской Снежной королевы не было — и вот она появляется. Не как импорт из Андерсена, а как структурная необходимость, вызванная к существованию самой русской культурой. Культура нуждалась в ней, чтобы завершить цикл. Шварц — момент инвокации: снег, прошедший через все метаморфозы, обретает наконец лицо.

Пастернак соединяет миф и сказку в новом ракурсе(выход в подстрочник):
проза становится поэзией, т.е. он, независимо и неожиданно для самого себя,соглашается с Чернышевским,что поэзия и проза одно и то же, т.е. и там и тут миф и сказка,через образ Ларисы(Л.Рейснер-Н.Островский),Юрия Живаго, вернулся к Блоку и Булгакову( М. Морозова и "Общество памяти В. Соловьева").


Коростылёв(Тынянов) — расколдовывание Пушкина(Голос сказки). Финал. Точка, где Снежная королева, обретшая лицо через Шварца, совершает главное действие: расколдовывает Пушкина. Тот, кто был заколдован снегом — искусством как формой, — освобождается через Снежную королеву, которая сама была вызвана из небытия русской культурой. Холод, который заколдовал, должен был сначала пройти через всё — через скорбь, смех, надежду, бурю, оживление, ковку — и лишь потом принять форму Снежной королевы, чтобы стать лицом, с которым можно встретиться. И только в этой встрече чары спадают. Культура создаёт то, чего в ней не было, чтобы исцелить то, что в ней было заколдовано. Снежная королева не дана — она выращена. И это выращивание и есть ноолетосфера в действии.Пушкин расколдован.

Ленин - псевданим, а в настоящем Ульянов, 1917. Поэзия и выход в слово. Тридцать три буквы.

Ленин - это политическая и литатурная фигура одновременно,в данной системе: коасота это страшная сила (богоискатели,богостротели) - он и политик и литератор"Лев Толстой, как зеркало русской революции", Блок поэма "Двенадцать", Ленин — это точка, где литература и история совпали. Точка, в которой миф становится материальной практикой через слово. Революция здесь — не смена власти, а акт, в котором русский язык, тридцать три буквы алфавита, перестаёт быть средством описания и становится средством преображения реальности. «Выход в слово» — момент, когда слово впервые работает как онтологическая сила, не как знак о мире, а как сила, меняющая мир.

Тридцать три буквы(до 1818г. 35-36) — двойной код. Буквенный: русский алфавит — полный, замкнутый набор знаков, из которого можно сложить всё. Алфавит как онтологическая матрица — не иероглиф, где каждый знак — целый мир, не праруна, где знак ещё не определился, а система, где каждый элемент прост и комбинация даёт бесконечность. Числовой: тридцать три — возраст Христа. Христос это литературный тип. Этимология и мифологическая сцепка: Христос и Светоний(апостолы):греч.
хрисос(золото),Хрисипп(философ стоик), мегарики(Евклид),Демокрит(атом и пустота), рыба),Сократ), возраст полноты, выхода в путь. 1917 — момент русской и мировой истории: слово выходит в мир в своей полноте, и за этим выходом — путь. Чернышевский подготовил миф — действие как онтологическую силу. Ленин материализовал его в социальной ткани. Тридцать трёхбуквенный алфавит — инструмент, через который это произошло. Если Пушкин — заколдованный снегом, искусство как форма, а Ленин — выход в слово, миф, ставший практикой(роман Чернышевского перепахал Ленина), то в системе выстраивается пара: один принимает форму, другой её активирует. Снег и молния. Пушкин кристаллизует, Ленин — запускает.

Психическая энергия (либидо) и закон сохранения энергии и смысла — материальный субстрат ноолетосферы. Психическая энергия в юнговском смысле или в смысле Выготского-Леонтьева-Рубишейна(Выготский-Юнг-история, культурология, изменение сознания и история:знаки как орудие труда, Леонтьев(образ)-Рубинштейн(деятельность)— универсальная жизненная сила, не сводимая к сексуальности; закон сохранения по Н. Гроту(Джотто(перспектива - западная эпоха Возрождения),
Рублев(Троица и выход в люди - восточная эпоха возрождения), Малевич(сход с полотна в жизнь - реперная точка), Кандийский, Петров-Водкин - путь от иконы до квадрата:иконы - нет,она история,и далее схождение в жизнь - соцреализм)— энергия не исчезает, а переходит из формы в форму. Ноолетосфера — сфера, где энергия смысла сохраняется и накапливается, где слово, однажды сказанное, не исчезает, а входит в оборот(примерно то же, с небольшой разницой и в музыке и в архитектуре). Междусферие — область, где эта энергия обменивается между биосферным и ноосферным временем. Либидо(история культуры,и правильное отражение, а вернее воспроизведение жизни,по Чернышевскому)здесь — валюта междусферия.

Царство русского слова: Чаадаев, Пушкин, Чернышевский, Ленин — социальная революция и истинные стоицизм и неоплатонизм. Второй абсолют. Потому что философия — это поэзия, а в поэзии чего только нет: звери и птицы, растения и камни, моря и реки, солнце и луна, звёзды. Но главное — любовь.

Любовь — это не эмоция, а правильная оптика: способ видеть мир целиком, соединяя противоположности. У Соловьёва любовь — онтологическое воссоединение разделённого. Здесь оптика подразумевает не просто соединение, а правильный угол зрения, при котором разделённое оказывается единым. Любовь — свет смысла разума. Бог — идеальная субстанция или культурный ноумен: он и она, дедушка и прабабушка, бабушка. Бог — не трансцендентный творец вне мира, а ноумен, становящийся видимым через культуру, через память о предках. Предки обожились, и их обожённость — это и есть присутствие Бога в мире.

Картина мира: шар, вписанный в цилиндр по Архимеду, где Земля — шар с двумя снежными полюсами, тропиками и экватором (лёд, снег и вода, пар, дождь), а цилиндр — внахлёст склеенная «плоскость» Флоренского (пространство-время вокруг). У Архимеда шар, вписанный в цилиндр, — символическое изображение, которое он завещал выбить на надгробии. У Флоренского «плоскость» — пространство-время, которое не бесконечно, а замкнуто, изогнуто. Шар — Земля, биосфера, переходящая в ноосферу. Цилиндр — космос, нообиосфера, переходящая в бионоосферу. Склейка «внахлёст» — междусферие, точка обмена. Снег — тонкая, но жёсткая оболочка, покрывающая шар: не разрушительный холод, а оформляющий. Он не убивает жизнь, а придаёт ей контуры, делает видимой.

В основе мира находится Логос. Логика или симфонический принцип слова.

То, что было неопределено в начале, возникает в процессе и оказывается главным и в конце, и в начале. Первый абсолют — непроявлённое всеединство, Бог, которого «как бы не было». Второй абсолют — Царство русского слова: сфера, где слово стало онтологической силой, где Миф и Сказка соединились, где Снежная королева, выращенная культурой из снега Пушкина, расколдовала самого Пушкина. Где любовь — правильная оптика, а Бог — культурный ноумен, видимый через память предков. Это не возвращение к началу, а замыкание кольца: начало и конец — одно, но увиденное с разных сторон. Неопределённое — определено. Непроявлённое — проявлено. То, чего не было, — стало. И оказалось главным.