Только не перебивайте...

…Никто - ни Кьеркегор, ни Бубер -
Не объяснит мне, для чего,
С какой - не растолкуют - стати,
И то сказать, с какой-такой
Я жил и в собственной кровати
Садился вдруг во тьме ночной...

Сергей Гандлевский
               

      Только не перебивайте меня. Только не перебивайте... Хорошо посидели. Хорошо – в том отношении, что понял: пить надо меньше. Без этих «обмолвок по Фрейду»: вы уроды! Это некрасиво, это оскорбительно. Никакие они не уроды. Просто не чувствуют друг друга. Потому и не слушают. Встревают в торец фразы. Одновременно. Это – от желания удивлять, а не удивляться, неспособности сопоставить своё и чужое. И замолчать от неловкости. Это нормально.
     Пить надо меньше... И не срываться на лекцию. Отчитал. Слава Богу, никто не обязан тебя слушать. Тем более, когда просматриваешь видеозапись – это отвратительно. Сиди и молчи. И не пей. Так, грамм сто пятьдесят – не более. Для засирания мозгов. Но - контролировать! Без выхода астрального тела.
     Почему никто не попросит почитать стихи? Ведь у всех мои книжки. Или не с теми сижу – или не то пишу. Вспомнилось: «Вы кому-нибудь читали свои стихи? – Нет. А чего вы спрашиваете? – Да у вас бланш под глазом.»(С)  Менять что-то поздно. Идёт – как идет. До новых встреч. Вот, собственно, и всё. Теперь домой, в койку. И - вырубиться.
     Пить надо меньше... И бросить курить, хотя бы ночью. Тогда не будешь лежать и смотреть в потолок. Чего мне сняться какие-то три квартиры, а в итоге – ни одной? И эта соседка из детства, тётя Зоя, со своей гитарой и «очачёрная»? Она выходит покурить с дядей Мишей – «Беломор». В соседней комнате взрослые отмечают праздник. Мы, пацаны, стоим за дверью – ушки на макушке. – У меня муж сердечник, - говорит тётя Зоя. Мы на разных кроватях спим, я его жалею. -  Дядя Миша ухмыляется и отводит глаза. Она настаивает. Через полчаса то же самое с дядей Вовой: «Беломор», на разных кроватях...
     Пить надо меньше...Тётя Зоя рыдает свои «очачёрная». Мы танцуем для взрослых твист. Достаём затылком до пола. У нас период полового созревания. Что с ним делать – мы не знаем. Тётя Зоя поглядывает на наши выпуклые гульфики, вздыхает: дети растут – мы стареем. Ах, тётя Зоя, тётя Зоя… Фронтовичка-медсестра. Партактив. Заводила компании. Организовать бы ей кружок «патриотического воспитания» по месту жительства, да проводить с нами индивидуальные занятия. По очереди. Всем было бы полезно для здоровья. Может тогда Балабана не посадили бы за групповое изнасилование. Точнее – за групповое, неумелое, застуканное траханье с недоразвитой дочкой школьной уборщицы. Три года детской исправительной колонии, как несовершеннолетнему. Когда он вернулся, пырнул кого-то ножом из-за цыганки – семь лет. Потом ещё несколько ходок, уже не помню.               
     Пить надо меньше… Ах, Балабан, Балабан. Ты всегда уступал мне в спаррингах, хотя был сильнее. Поддавался. Чего–то тянулся ко мне. А помнишь вишнёвый кисель, разлитый твоей мамой по глубоким тарелкам, как холодец? И этот оскал обиды за безотцовщину, прилипший к твоему лицу.
     ...Милиционер гонится за вором. Одной рукой придерживает фуражку, другой кобуру. Не смешно. Догоняет на крыше сарая. Выбивает нож. Скручивает. Мы с Балабаном наблюдаем происходящее. Вор – пожилой. Идёт покорно, безнадёжно. Нам его жалко. Перед милиционером – восторг и трепет, как перед отцом родным: накажет, но и защитит.
     ...Горбачевское безалкоголье. Очередь в винный погребок «У дяди Жоры» на целый квартал. Вход регулируют бывшие зеки. Балабан – смотрящий. Мы встречаемся взглядами. Он удивлён: зачем тебе эта параша? Отвечаю: я что, не человек? Он ошарашен. Покупаю бутылку и ухожу. Балабан странно смотрит мне в след.
     ...Они стояли на людном месте, у рынка. Постарелые, худые, без зубов. Я всех их знал с детства. Балабан – в центре. Они никого не трогали, их тоже. Стояли молча и смотрели в разные стороны. Так они могли простоять полдня. Молча. Они ничего не понимали. Я тоже. Я ничего не понимаю до сих пор.
    …Август 1998-го. Время – к вечеру. Жара спадает. Квартальный рынок пустеет. Навстречу – Балабан. Вытянутое спортивное трико, стоптанные тапочки, майка. Взгляд – невидящий. – Узнал? – Узнал. Смотрит в сторону. – Как жизнь? – Плохо. -  Ты же говорил прошлый раз, что хорошо? – Было хорошо – сейчас плохо. – Как мать? – Да вот, ушла старая. Хожу – ищу. – А я уезжаю. Он подымает на меня глаза. Несколько секунд смотрит: ну, давай. И уходит, не зная куда, как и я.
     Пить надо меньше… Другие появились, как грибы после дождя. Молодые, стриженные, на подержанных иномарках, с набитыми мозолями на кистях рук. Никаких кровавых драк - один удар в правильное место.  – Мы отбиваем бабло, или печень – выбирай.
 Пока я объяснял, что «материя первична, а сознание вторично» – они росли. Какие менты их скрутят? Тем более – они «под крышей». Неодушевлённая биомасса. Здесь надо успеть выстрелить первым. И на этом закончить преподавательскую деятельность. Некрологом в местной газете.
     Пить надо меньше… И потом, каждый день эти бандитские сериалы про мафию. Я уже не мечтаю о переполненном зале на своём творческом вечере. У меня другие фантазии: я у них главный. Но об этом никто не знает. Даже они. Связь – через Балабана.
     Интересно, кем надо быть, чтобы быть у них главным? Премьер-министром? Президентом? Генеральным прокурором? Или простым профессором? Или, как бы, бомжевать на недостроенной даче и ловить рыбу? Хорошая мысль.
     ...Я на рыбалке. За спиной глохнет двигатель. Из «Чероки» вываливается Балабан. На нём светлый костюм от «Валентино». На размер больше. Татуировку перстня на безымянном пальце прикрывает реальный алмаз. Я подарил. Как символ власти Калигулы.  – Ну, что дед, клюёт?! – орёт он дурным голосом, для конспирации. Я продолжаю курить «Приму» и смотреть за поплавками. Распоряжения даю не оборачиваясь.
     Вместе мы побеждаем зло. В других. Балабана избирают мэром. Малый и средний бизнес процветают. Заводы работают на экспорт. Бюджетники копят на Багамы. Пенсионеры улыбаются. Снова книжный бум. Мои сборники – библиографическая редкость. Моё фото – на городской доске почета. Там я молодой, но, почему-то, в черной рамке. Наверное, взяли из последней книжки.
     Дело сделано. Жизнь удалась. Я покупаю виллу в Майами и уезжаю, как сказал поэт: «слушать себя». Мы прощаемся. -  Пиши, говорит Балабан. Он имеет в виду стихи.
     Хэппи энд. Ё–моё: киносценарий! Можно продавать в Голливуд. Но как это перевести на английский? Пить надо меньше… Только не перебивайте меня. Только не...