Такой простор не обуздать...

Морская гладь за горизонт,
заход светила в небе видно,
бушуют волны и шумят,
На снежный берег нападая.

Такой простор не обуздать…
Из ранних снов, из древнего преданья,
Где первый ветер имя дал волнам,
Встаёт дыханье пенных мирозданий,
Вздымая плечи к небу всё быстрей.
Морская гладь — как зеркала показ,
За горизонт уводит тень светила,
Где небо, как шаман в экстазе,
Смешало день и ночи горький вкус.
Там солнце, словно странный капитан,
Коснувшись линий зыбкой синей кромки,
Пускает всюду легион лучей,
Скрывая знаки на златой ладони.
Оно садится медленно, больным,
Но мудрым сердцем понимаю: надо,
И в этот час, тихонько и без слов,
Ему поёт холодная стихия.
И облака, что, словно паруса,
Из выцветших садов иных созвездий
Спускают в море розовую ржу,
Вплетая ночь в серебряные своды.

Такая ширь… Её не обуздать,
Не нанести на карту чёткой гранью:
Тот рулевой, от века штурман и солдат,
Перед волной — всего лишь тень в пустыне.
Морская даль глядит сквозь все века,
Как древний зверь, чьё имя мы забыли,
И, распластался лентой у песка,
Ведёт беседу с грубой крошкой глины.
Ей шепчет берег: «Сколько ты ушла
В себя, в себя, в кольцо своих течений?
Сколь кораблей, сколь шлюпок и людей,
Ты приняла в бездонные просторы?»
Молчит волна — но в этой тишине,
В глухом ответе слышится признанье:
«Я — время, растворённое в приливе,
Я — жадное к забвенью мирозданье.
Я помню парус первый и огонь,
Что дрогнул, отражаясь в тёмной глади,
Как человек, замерзший на ветру,
Впервой меня коснуться был бы рад.
Я помню крик, рождённый у штурвала,
И плач канатов, ржавых от морей,
И шёрсткой соли выжженную шалость
На лицах тех, кто уходил — царей,
Рабов, поэтов, странников без крова,
Рыбачьих сыновей и ворох снов.

Светило клонится, густеет синий дым,
Край облака потрескалось, как лёд,
И день, как воин, раненный, седым
Тускнеет и блеск разлившись как река .
Сдирая с неба золото лучей,
Он отдаёт свои регалии закату,
И мир под сводом медленно немеет,
Как зал, где сняли маски у заката.
Последний луч, как тонкий силуэт,
Скользит по гребням, медленно и чинно,
И вдруг, вспоров одну волну,
Оставит рану — алую, на ней.
И эта рана вспыхнет на мгновенье
В слезящейся глазнице облаков,
Как будто сам всеобщий бог терпенья
Заплакал, вспоминая древний зов:
Что всё вернётся в эту глубь морей,
Где камни учат вечности людей,
Где каждая песчинка — жизни миг ,
И каждый плеск — рассказ о прошлом.

Бушуют волны и шумят — неистово качаясь
Хор бессловесных, но живых существ.
В их крике — окрик тысячи провидцев,
В их пене — кровь захлёбывающихся неб.
Они бегут на снежный светлый берег,
Как войско белогривых лошадей,
Копытами пробивая сонный снег,
Чтоб высечь искры поднимаясь в высь..
На снежный берег падают толпою,
Как дети, что несдержанно играют
В войну, где нет победы ни с одною
Из сторон — лишь тают да сверкают.
И лёд, как рыцарь в латах ледяных,
Принимает удар за ударом, млея,
Но, треснув, шепчет: «Брат мой — древний стих,
Твоё безумство — и моя затея.
Во мне застывший дождь иных веков,
И ты — живая форма той же влаги.
Когда-нибудь мы станем вновь звенеть
Из общей вены в новых зимних сагах».
Так говорит ему кристальный щит,
Так отвечает волны буйной стае,
И каждый бой их — медленный завит,
В котором мир, ломаясь, процветает.

Морская гладь — как зеркало миров,
Где мы — не короли, а только лица,
Нагнувшиеся к краю берегов
Увидеть, как нам ввысь не возвратиться.
Она глядит на нас пустой глубиной,
Но каждый, кто в неё внимает взором,
Вдруг понимает: перед ним — не слой
Воды, а бездна собственных просторов.
В ней плавают обрывки городов,
Как тусклые монеты детской веры,
В ней тонет шёпот старых голосов,
Смешавший гимны и слезу империй.
И вот, стоишь один на берегу,
Где снег и пена — словно переписка
Небес с землёй, — и чувствуешь: врагу
Подобен твой надменный ум и список
Желаний, что хотел бы ты сдержать,
Как повод необъезженной стихии.
Но море улыбается, дрожа
Седой плечистой линией прибоя:
«Твою я гордость, как песок, сметаю,
Твою тревогу убаюкиваю сном.
Ты строишь стены, замки, высь желая,
А я — волна: моё ремесло — разлом.
Но каждый раз, ломая твои грани,
Я не гублю тебя, но возвращаю
Тебе твой первородный, тихий камень,
Из коего ты создан — без желания.
Учись у пены краткости небесной,
У льда — терпенью, у ветров — пути.
И ты поймёшь: простор, что ныне бесконечный,
Живёт в тебе, как тихий, злой мотив».

Такая ширь — её не обуздать…
Ни кольцами законов, ни портретом
В учебниках, где линия их карт
Режет живую грудь волнам и ветру.
О, человек! Ты зримым числам верен,
Ты любишь рёбра мер и высоту,
Но разве можно вымерить ту веру,
С которой море носит темноту?
Его законы — легковесны, как та
Снежинка, упавшая на рукавицу:
Пока ты смотришь, формула — жива,
Но тронь — и вот уже вода стремится
Сбежать, распавшись в сотню новых форм,
И ты в немое удивленье канешь:
Как может хаос быть так чист и твёрд?
Как может струйка — повторять свой путь?
Морской прилив, как вдохновение, в срок
Наступит, даже если ты забыл
О датах всех, о тысячах тревог,
Что сам себе на берегах сложил.
Закат уйдёт, наступит синий сон,
И волны будут, как сквозные мысли,
Стучаться в мозг, как в запертые двери,
Шептать снаружи запертой кулисе:
«Откройся шире, дом, где люди стынут,
Стенам твоим так тесно с нами быть врагами.
Мы — память той свободы, что покинул
Ты сам, когда связал себя словами».

На снежный берег, где язык зимы
Лижет камни, сдвинутые бурей,
Приходит ночь — её просты законы,
Но в них мир становится скульптурой.
Здесь каждый след — как сделка с пустотой,
Зачем-то заключённая мгновеньем:
К утру придут назад к воде стаи,
И снег всё снимет, как чужое бремя.
И ты, пройдя на хрустком полотне,
Оставишь след короткий и холодный,
Но вздрогнешь, глядя: рядом — без сомнений
Шаги иных — давно уже ушедших.
Так в память льда врезаются пути,
Как строки древних, стиснутых монахов,
Которые пытались нас спасти,
Оставив письма на краю оврагов.
В них было сказано одним пером,
Одной, как меч, изломанной строкою:
«Кто к морю выйдет, будет не царём,
Но пламенем, играющим с волною.
Тот, кто захочет ширь её связать,
Кто шторм её кнутом захочет править,
Увидит: океан умеет ждать
И рушить тех, кто хочет ей составить
Тюрьму из цифр, из карт, из якорей,
Из башен маяков, живущих выше.
О, человек: ты пленник тех морей,
Которых сам в себе не хочешь слышать».

И вот стою — всего ничтожный гость
На белом, как страницы, бреге снежном,
Сверху — небес оттеночная повесть,
Снизу — вода, бездомный ход землёй.
Меж этих двух бездонных полюсов
Я — мимолётный, тёплый промежуток,
Один из неучтённых островков,
Который смоет следующая шутка
Прилива, чей свободный, хриплый смех
Ворвётся в камни, будто стая птиц.
И каждый камень, выстоявший грех,
Подставит грубый лоб воде — учиться.
И мне, как им, придётся преклонить
Колени перед этой школой вечной,
Где нет доски, но есть живая ширь,
Где нет звонка, но есть прилив сердечный.
Там, у морей, экзаменов не ждут,
Там каждый вдох — ответ и договор.
Здесь гаснут города, но всё же вновь растут
Те, кто у кромки слышит тихий хор:
«Такой простор не обуздать, но можно
С ним жить, как с братом, в мирном торге дней.
Не подчинять, но слушать осторожно
Его стихи на трезвой глубине.
Ты мал, но малость — форма бесконечного.
Ты слаб, но слабость — почва для мольбы.
Взгляни в волну: в её зрачке всё есть,
Твоё лицо — и в нём огонь судьбы».

Морская гладь уводит горизонт,
Заход светила тает, еле дышит.
И ночь идёт неторопливым, чёрным фронтом,
Сквозь снег и пену — мудрый и седой,
Она присядет рядом, как старик,
И кинет в море свой тяжёлый камень.
Волна вздохнёт и примет этот блик,
Спрятав в себе и страх, и чьё-то знамя.
И всё уйдёт — и шум, и снежный бой,
И рёв ветров, и треск льняных канатов.
Останется лишь тусклый лик прибоя,
Что гладит берег, как лицо утраты.
И в этой тишине, в её густой
Солёной, не покорной и свирепой,
Впервые слышишь ясно: мир пустой
Лишь там, где сам ты к пустоте прижатый.
Но если глянуть в глубину без страха,
Увидишь ты — в её тяжёлой тьме
Горят, как спички, крошечные яхты,
Как наши жизни — вспышки в глубине.
И море, чтя закон своей свободы,
Не станет их считать, не станет их судить.
Оно лишь будет двигаться, как годы,
Не объясняя, как нам с ним прожить.

Такой простор не обуздать… И всё же
Я говорю себе: затем ли дан
Мне этот взгляд, чтобы остаться в коже
Сухого камня, чуждого волнам?
Пусть не подвластно мне дыханье впадин,
Пусть мне не скручивать течения ремни,
Но я могу, колени преклоняя,
Сказать в ответ бездонной синеве:
«Меня не надо брать, меня не надо
Срывать с земли, швыряя в чёрный вал.
Я сам к тебе внутри себя, как к кладу,
И так давно, в незнании, шагал.
Моё молчанье — тоже твой язык,
Мои тревоги — твой простой прибой.
Ты будешь жить, когда угаснет крик
Всех городов, что выстроил собой
Мой гордый род. Но если в час заката
Ты примешь эту крошечность во мне,
Мы встретимся — не властвующий с рабом,
А равные — в единственной волне».

И море замирает на секунду,
Как вздох, застрявший в сотне влажных губ.
Затем смеётся пеной: «Вот и чудо:
Ты наконец услышал, кто ты есть.
Ты вовсе не хозяин мой, не пленник,
Ты — капля, что вдруг выучила свет.
И, растворяясь в общем беге вен,
Ты проживёшь не тысячу, а век,
Где каждый взмах — касанье к небосклону,
Где каждый шторм — не гибель, а урок.
Спусти с души ненужные законы,
И станешь лёгок, как мой первый вздох».

И я стою — а море всё шумит,
Бушует, дразнит, на снегу играет.
Меж небом и водой — мой хрупкий миф,
Который ночь, пожалуй, не растает.
Но если завтра снова солнца свет
И отзовётся в блёстках на волне,
Я вновь пойду к тому, что не просил я,
Но что живёт и дышит в глубине.
И, вглядываясь в линии прибоя,
Я повторю, как слово, как печать:
«Такая ширь — свободна и живая,
Такой простор не ведает преград.
Но в том, что не дано мне покорять,
Я нахожу безмерную отраду:
Я человек у кромки вечных гладей,
И мне дано — не править, а дышать».