Абрис над галеоном авангарда

Излом перспективы. Трещащий надрыв пантомимы.
Свинцовая пена грызет корабельный карниз.
Здесь догмы эстетики ветром и солью гонимы,
и палуба кренится в густо расписанный низ.
Его очертания - дерзкий конструкт семантики.
Фальшборты изорваны шквалом грядущих эпох.
Здесь формы бунтуют, срывая узлы, как фанатики,
и мачта скрипит, словно чей-то оборванный вдох.
Над рубкою кружит фрактальная, острая изморозь,
вплетаясь в суровый, промасленный такелаж.
Мы в эту доктрину, как в авантюру, выморозились,
меняя спасение на безупречный мираж.

Но абрис первичен. Он держит распад на весу.
Тончайшая линия, врезанная резцом
в скуластую волну. И там, на самом носу,
эпоха встречается с собственным хищным лицом.
Смотри, как на реях полощутся рваные вывески,
как охра сочится из пор нестерпимых картин.
Мы - пленники этой жестокой, изящной вытачки,
нас тянет на дно перегруженный ультрамарин.
Ни компаса нет, только парус из жесткого крафта,
изгрызенный солью и клинописью идей.
Мы плыли за смыслом, но выпали вон из ландшафта,
в ту оптику, где карандаш беспощадней гвоздей.

Когда ж левиафан, исчерпав свой запас отрицания,
напорется днищем на риф абсолютной тиши,
останется только графическое мерцание
в холодной сетчатке невидимой глазу души.
Ни дерева. Ни парусины. Лишь росчерк уверенный,
застывший над бездной, как лезвие и приговор.
Галеон исчезает, теченьем и бурей потерянный.
И линия соло вступает в пустой коридор.
Она рассекает хрусталик незримого зрителя.
Искусство сгорает, чтоб пеплом насытить эскиз.
Смотри: ничего, кроме тонкого шрама создателя,
распоровшего небо от самого купола - вниз.