Эстетика неприметного, этика непрекрасного

Мы говорили о стоическом философствовании Ольги Фокиной. Продолжим исследовать ее поэтику, сделав несколько сопоставлений в горизонтальной плоскости литературных полей. Татьяна Бек тоже стоик и не стремящийся к совершенству Диоген, как и Ольга Фокина. У обеих поэтесс есть тяга к «непарадной» реальности — и эта неромантичность как раз и становится формой стоического взгляда на мир. Простота у них разная по природе, но работает на один эффект: снимает пафос, возвращает к правде.
Вечно манили меня задворки
И позабытые богом свалки…
Не каравай, а сухие корки.
Не журавли, а дрянные галки.
Улицы те,
которые кривы,
Рощицы те,
которые редки,
Лица,
которые некрасивы,
И — колченогие табуретки.
Журавль в небе тут мало при чем -  аукнулось спустя века гоголевское лиротступление в «Мертвых душах» - явить миру неприметных персонажей, которыми «кишит» наша земля. Это у Гоголя улицы кривы, рожицы – некрасивы, табуретки или, точнее, подсвечники – колченоги. Есть в несовершенстве этого мира что-то библейски-заданное, не пугающее, человечное, как больная коленка Коробочки.  Вот только наделять красотой Гоголь их не собирался – в отличие от поэтессы:
Я красотой наделю пристрастно
Всякие несовершенства эти…
То, что наверняка прекрасно,
И без меня проживет на свете!
У Татьяны Бек простота — это сознательный отказ от «красивости» и выбор антиэстетики как этической опции честного художника – вслед за Николаем Васильевичем. «Не каравай, а сухие корки. / Не журавли, а дрянные галки». Фиксировали неприглядное многие, но не все его выбирали как родное себе — она наделяет несовершенное гоголевски отточенной ценностью: «Я красотой наделю пристрастно / Всякие несовершенства эти». Это уже интеллектуальная этика: красота не в том, что и так прекрасно, а в том, к чему ты относишься честно и внимательно.
Стихотворение «Коктебельское» Ольги Фокиной — отличный пример того, как птичий новерморовский образ из ужаса Э.По становится обратным. У Э. По в «Вороне» птица — вестник безысходности. Она повторяет роковое «Nevermore» и фиксирует необратимость утраты, нагнетая ужас и отчаяние. Образ работает на экзистенциальный надлом: прошлое не вернуть, боль не утихнет. Ворон здесь — голос мрачной метафизики, символ окончательного «нет».
У Фокиной ворона — вестник реальности и памяти. Её «Кар;р;р!» не несёт метафизического ужаса, а резко возвращает героев из «крымского рая» к правде: «Родная серая ворона, / На крымской почве ставя крест, / Низвергла с царственного трона, / Напомнив: вечером — отъезд». Это не безысходность, но  отрезвление не менее, чем у героя По после каждого крика ворона: иллюзия отдыха и забвения рушится, потому что нельзя забыть отца и мать, свой труд, свой долг.
Вороний крик у неё работает как знак и резкий топографический и этический маркер: соловьиный «рай» не настоящее, она не барыня, чтобы надолго забыть о своей северной трудовой земле. Романтизм не постоянное пристанище для реалиста – так, небольшая дань. И обыгрывается пословица «на чужой сторонушке рад своей воронушке» как возвращение памяти из беспамятства, как отрезвление после солнечного морского изнеженного прозябания.
 Все встает на свои места от одного грубого «Кар;р;р!» вороны, и эта птица возвращает героев к правде, к памяти, к своему настоящему. У Э.По вспыхнувшая на мгновение надежда сменяется отрезвлением-разочарованием:
Но постой, вокруг темнеет, и как будто кто-то веет,
То с кадильницей небесной Серафим пришёл сюда?
В миг неясный упоенья я вскричал: «Прости, мученье,
Это Бог послал забвенье о Леноре навсегда,
Пей, о, пей скорей забвенье о Леноре навсегда!»
;Каркнул Ворон: «Никогда».
И отрезвление. Только не на долго, лиргерой снова и снова начинает мечтать, тогда как у Фокиной точка. У нее также никакого темного подтекста, у нее стоическая простота — почти фольклорная, укоренённая в бытовой речи и народной этике. Она говорит о важном без усложнений, почти как пословицу складывает: «В дому моём — чисто. В дому моём — честно». Ее простота — это нравственная ясность: мир делится на «честное» и «нечестное», и не нужно придумывать полутона, чтобы это объяснить. Татьяна Бек играет на полутонах и идет на компромисс – ей нужно быть в той среде прекрасного, среди людей, которых она окрестила еретиками в стихотворении «Властолюбие — темная ересь». Потому в ее галках и задворках есть некая обреченность – я хочу, но я не могу. У Фокиной такой проблемы вообще не стоит.
Родная серая ворона,
На крымской почве ставя крест,
Низвергла с царственного трона,
Напомнив: вечером – отъезд.
Общий у них отказ от идеализации. И Фокина, и Бек не хотят видеть мир «в розовом свете». У Фокиной это проявляется в жёсткой нравственной оптике: она не сглаживает углы, потому что для неё компромисс с совестью хуже любой бытовой тяжести. У Бек — в намеренном смещении фокуса: она выбирает «колченогие табуретки» и «улицы, которые кривы», потому что именно в них живёт настоящая, неприглаженная жизнь.
Обе поэтессы противостоят «глянцевой» риторике, обнаруживая для себя ценность неприметного.