Глава 5

Казино Мэри встретило их так, словно вся минувшая ночь в нью-йоркском MDC(Эм-Ди-Си, произносится «эм-диси», ударение на «М», как название г. Вашингтон «Вошингтон-диси»)была всего лишь плохо записанным временным файлом, который система по недосмотру ещё не успела окончательно удалить в корзину, за фасадом обычного ресторана морепродуктов, где по вечерам пахло жареными креветками, лимоном и чужим, не заработанным вами благополучием, открывалось пространство совершенно иного синтаксиса, приглушённый свет, тяжёлые бархатные портьеры цвета запёкшейся крови, зеленоватый блеск карточного сукна и ровный, убаюкивающий гул кондиционеров, работавших так, будто в этом здании никогда не случалось ничего, кроме везения за игровым столом (разумеется). Доктор Гуду на пороге на мгновение задержал дыхание, и это не было театральным жестом, после запаха горелой изоляции, хлорки продола и тюремного хозяйственного мыла воздух этого зала казался ему почти преступным в своей стерильности, слишком чистым для человека, который ещё вчера ночью носил чёрную одежду смертника. Мэри вышла к ним сама, без охраны, без секретаря, в чёрном платье, с собранными в тугой узел волосами и тем спокойствием на лице, какое достаётся женщине только после нескольких лет жизни рядом с человеком, чьё ремесло было связано со смертью не менее тесно, чем ремесло самого доктора, по слухам русского вора в законе по фамилии Дищук.

— Дон, — произнесла она, останавливаясь на полушаге, и голос её был ровен, хотя рука, лежавшая на спинке ближайшего стула, на долю секунды сжалась чуть сильнее, чем того требовала простая вежливость. Она намеренно игнорировала афроамериканца.

— Меня же держали в Нью-Йорке, да, это я, — согласился Дон, усаживаясь за её стол без приглашения тем движением, каким садятся не за чужой, а за свой собственный, давно принадлежащий тебе по праву стол. — Сегодня ночью там случился небольшой технический сбой, Мэри, во всём винят проводку, а я предпочитаю думать, что винить надо судьбу, у неё всегда было скверное чувство тюремного расписания. Ваш покойный муж задолжал моим людям больше, чем можно покрыть страховкой, а вы одна не удержите заведение этого уровня дольше полугода, слишком много желающих, а желающие в этом городе, простите мою прямоту, не пишут писем, они присылают счета. — Дон оглянулся на игровые залы. — Ну ништяк, чё, — он кивнул на игровые автоматы в углу.— Чё, прикупили себе уже? Или у кого-то отмели? — «Они знают, что мы убили этого из их клана», — Мэри положила обе ладони на зелёное сукно стола, ровно, спокойно, ладонями вниз, тем жестом, каким кладут карты, признавая проигрыш прежде, чем противник успел его назвать, полный флэш, и доктор Гуду, стоявший чуть сбоку у неё за плечом, смотрел на эту женщину сейчас не как на хозяйку казино и даже не как на вдову покойного, а как на последнюю, ещё не закрытую переменную в уравнении, которое дописал у себя в голове много часов назад, ещё там, наверху, на продуваемой морским ветром крыше госпитального блока. Он, доктор, был чёрным, приговорённым к электрическому стулу по всем законам этой страны ни за что, то есть, два раза мёртвым, и Дон вытащил его из этой мёртвой зоны одним движением руки, одной короткой ночью, одним крылом, двумя, а долг, взятый в синтаксисе блатного «питона», закрывают не словами благодарности, а одним точным, не требующим повторного объяснения движением. «Нет на свете ничего такого, что утрачивается навсегда, — молча подумал доктор. — Нет на свете ничего такого, чего нельзя обрести вновь.»

— Партнёрство, — спокойно продолжал Дон, не повышая голоса на Мэри, — ваше имя на вывеске, моя защита за стенами, справедливая доля, никакой крови, если вы умны, а вы умны, Мэри, чертовски, я вижу это по тому, как вы держите руки на столе, а не под ним. — И потому, что решила выйти за Петра. — Ща жизнь такая уже! Это раньше вас могли спокойно прикручивать и проблемы кулаками да дубинами решать, щам куда ни сунься, у всех крыша, и все со стволами, нужны мы! — Петя-то тю-тю.

— Да-а, тяжело в наше время без автомата, — поддержал дона доктор.

— Ну, я надеюсь, они у нас хоть есть? — с улыбкой спросила Мэри. Она слушала, и на короткое, почти неуловимое мгновение в её лице промелькнуло что-то похожее на согласие-покорность, на ту самую усталую готовность вдовы наконец сложить оружие, которое она носила слишком долго и слишком в одиночку, свою гордость, и в это самое мгновение доктор Гуду сделал шаг вперёд, шаг, который сам он впоследствии не смог бы объяснить ни логикой благодарности, ни логикой мести, а только той холодной, безупречной логикой блатного «питона», которой его, не спрашивая согласия, за одну ночь выучил старик, живой партнёр всегда открытый дескриптор, вечная возможность утечки, вечный риск того, что однажды кто-то снаружи получит доступ к чужому коду, мёртвая переменная упрощает весь скрипт, делает его коротким, чистым, невзламываемым. Лезвие то самое, что он вынес из СИЗО за щекой, научился и плевать им противнику в лицо, куда никакой металлодетектор не заглядывал уже почти год по причине отсутствия в изоляторе нормального стоматолога, вошло коротко и точно без замаха, без единого лишнего движения, ровно так, как входит верно поставленное ударение в стих в классической строфике «сонет», который до этого мгновения декламировали неправильно. Мэри осела на спинку стула, бокал с недопитым шампанским мягко скатился по зелёному сукну и упал на ковёр, не разбившись, а Дон даже не вздрогнул, лишь коротко кивнул, как кивают верно исполненной работе.

— Теперь будет чище, — сказал он. — Код обнулен. «95 процентов людей на Земле инертная масса. Один процент составляют святые и ещё один непроходимые кретины. Остаётся три процента — те, кто могут чего-то добиться, и добиваются, как дон.» К утру казино принадлежало им уже полностью без остатка, без единого лишнего вопроса со стороны понимающего персонала, имя на вывеске оставили прежним, вывеска, как и всякий хороший фасад, не должна была ничего говорить посетителю о том, что происходит за кулисами, читатель ничего не должен знать из кухни поэта, но внутри всё до последней строчки бухгалтерской книги было переписано заново, перекодировано, очередной управляющий, немолодой мужчина с усталыми, много повидавшими глазами, понял всё с полуслова и с одного взгляда на новых хозяев, а те немногие, кто мог бы задать лишний вопрос, сами собой, тихо и без скандала, покинули штатное расписание в течение недели, потому что лишние процессы в правильно написанном скрипте всегда гаснут сами, без принудительного завершения. Доктор Гуду стоял у высокого, во всю стену, окна и смотрел на океан, серебрившийся под ранним, ещё не жарким флоридским солнцем, во Флориде что-то есть.

— Ты мог её оставить в живых, — не оборачиваясь к нему, сказал Дон.

— Мог, — согласился Гуду, Дон, наливая себе кофе из серебряного кофейника, оставшегося от прежней счастливой семьи Мэри и Петра, оба мертвы теперь, вместе со всей остальной обстановкой. — Но тогда пришлось бы поддерживать два параллельных процесса, а на вашем «питоне» это всегда рано или поздно заканчивается конфликтом версий, и обычно платит за этот конфликт тот, кто позже других понял, что версия должна быть одна. Не может у какой-то фирмы быть две головы! Помните Адольфа Гитлера, ночь длинных ножей? Главный идеолог убрал остальные скрипты, чтобы самому программировать развитие всей планеты, другие идеологи были ему не нужны! — Дон встал и потрепал доктора по щеке.

— Ты прав, кто наш друг, а кто наш враг главный вопрос революции!

— Откуда вы всё знаете? — удивлённо спросил доктор. — Вы же всю жизнь провеои за колючей проволокой.

— Так там, в зоне, только этим и живут, — ответил итальянец. — Знают не меньше чем вы здесь. Когда кого-то завалил, едут к нам! — Дверь резко открылась, и вошёл уборщик, в опустевшем к утру зале, кто-то из них вновь запустил рулетку просто по привычке, чтобы проверить механизм, и маленький костяной шарик побежал по кругу с тем же безучастным, равнодушным звуком, с каким бежал вчера, и позавчера, и будет бежать ещё много лет, потому что жизнь в этом здании, как и всякая исправно написанная программа, продолжалась, будто компиляция прошла без единой ошибки, будто женщина, чьё владение всё ещё горело неоновыми буквами над входом, никогда и не существовала иначе, чем строчкой в чужом контракте. «Многое в жизни лучше не замечать и лучше потерять многое, нежели найти, — улыбался дон. — Ах, если бы знать! Никто не живет и не будет жить вечно. Но все стремятся к этому…»

А в Москве в это самое время за девять часовых поясов и за целую жизнь отсюда, уже стояла глубокая, беззвёздная зимняя ночь. В квартире на Патриарших горела всего одна лампа под старым зелёным абажуром, отбрасывая на стены тот особый, тревожный полумрак, в котором обычно и решаются дела, не терпящие свидетелей. Цыган сидел напротив Барона, не снимая пиджака, жест, который в их кругу читался безошибочно, как знак того, что разговор не предполагает долгого пребывания и уж тем более не предполагает доверия к стенам этого дома, у всего есть уши. На столе между ними стояли две рюмки и начатая бутылка коньяка, за окном тяжело и беззвучно падал снег, укрывая Патриаршие пруды той особой, будто извиняющейся тишиной, какая наступает в городе только после большой победы. Бог, судьба, фатум, предопределение, промысел, рок, его величество случай, как ни назови, это нечто словно протягивает твердую и властную руку, чтобы опять привести весы мира в равновесие.

— Перово сдали, — сказал Цыган, не поднимая глаз от рюмки. — А сначала сдали Ивановское. Измайловские уже ставят своих людей на рынках! Аксён. Голова молчит третий день, от «портфеля» отказался при всех вслух, чтобы никто не сомневался. Хитрый, даром, что был бухой. Встречу, скажет, типа думал, что мы мертвы, я ему бошку снесу прям там.

— Жить хочет, — сказал Барон, ему эта хатка обошлась в 300 000$. — Повезло ему, что был пьяный, он не скажет. А — Студент?

— Исчез. Как будто над ним сделали del и не оставили ни единого лога. Квартиру в Крылатском нашли пустой, в шкафах ни единой лишней нитки, только Татьяна и мальчишка, фотографии, которых, впрочем, тоже уже по старому адресу не найти, куда-то уехали. Измайловские, я слышал, уже прощупывают почву насчёт вдовьего налога, хотят понять, кому теперь ей платить за спокойствие. — Барон медленно кивнул, глядя в тёмное, залепленное снегом окно.

— А ее нету, тоже хитрая, слушай, чего все такие хитрые стали? Умки! Значит, кто-то закрыл дескриптор изнутри. Либо он сам добрался до подвалов Главного здания, либо те, кто там десятилетиями рулит, сделали это за него в благодарность или по расчёту Тани, не так важно. В блатном «питоне», Цыган, нету разницы, на каком именно сервере ты запускаешь команду на удаление, важен результат, если файл закрыт правильно по всем правилам, навсегда перестаёт отвечать на запросы, кто бы их потом кому бы ни присылал. — Цыган засмеялся. У настоящего Человека в душе дыра размером с Бога, и каждый заполняет её как может.

— Я не понимаю этих слов дескриптор, питон, дилит, файлы… У нас сильвестр столовой был Питон, звали. На одной руке семь раз подтягивался, сука, часами не сходил с турника, мы здоровье по карцерам теряем, зарабатываем себе тупик, утром кофе себе заварит, сигарет возьмет, и по сорок минут гимнаст, крутит солнышко, гибкий такой, резиновый. Утонул перед выходом по УДО в реке возле лагеря, купался, нашелся, значит, мангуст какой-то на него. Туплю я на твою речь, на пальцах объясни? Ты теперь у нас вон какой! Сам чего не захотел при «портфеле», переводишь на измайловских, Аксён, Шиянов и прочие, Раевский, дело делают между прочим, а мы с тобой литорбол, и о нас никто и не знает! Если ты ещё понимаешь, знаешь линейную алгебру, ты для меня лично сверхчеловек.

— О Ляпе тоже мало кто знает, — поморщился Барон, промолчал, гость есть гость, — и что? Через стенку сидел с Васей Бриллиантом. — Понимаю. И геометрию, ты что, в школе не учился?

— Я учился в коридоре!

— Как?

— Матом ругался на уроках, учителя из класса выгоняли.

— У меня можно ругаться матом, — Барон знал, скоро нетерпение у его  товарища сменится желанием, тогда они примутся за спиртное. — Я сам не программист, но если мне объяснят, пойму. Я 15 лет в гальваническом цеху прокумарил, химию знаю тоже. Мы с тобой не о том! Я тебе поясняю за то, что Студент спионерил своё дело с ПКТ МГУ и бросился в бега, Гошу он убил угодить своей. И она свинтила куда-то, кто знает, куда за кордон! И Пети нету, пропал, и Узбека, и Изи, и Анзора, ещё считать?

— Нам-то что? Как жили, так и будем, дом опять снова мой. Хочешь, живи там, на сосны смотри, уважаемый, а что, всё нормально. Нас все знают.

— Да сам по себе ты не выживешь, сожрут. Все поймут, что всё заканчивается на нас, и всё. Перережут как собак. Никто не спасёт! Мы с тобой открытая книга, что и значит файлы, оборвут страницу, так понятно… — В эти же самые минуты, в холодной, давно нетопленной квартире в Крылатском, Студент сидел у тёмного окна, из которого была видна только белая, кружащаяся в свете фонаря метель. В кармане его армейской куртки, у самого сердца, лежала украденная карточка личного дела, бумажный носитель, свидетельствовавший о том, что файл официально закрыт, что дескриптор аккуратно, без шума, вычеркнут из общего реестра, но система, как знал он теперь лучше, чем кто-либо, редко забывает пустые ячейки до конца, она просто откладывает их куда-то на дальнюю, малодоступных полкахбпамяти, чтобы однажды, много лет спустя кто-нибудь случайно наткнулся на них снова без сроков давности. Он думал о Татьяне, о маленьком Косте, который мог бы быть его, о той самой «шкуре дьявола», что не снимается даже после того, как ты своей рукой вырезал собственное имя из всех списков всех картотек всех живых и мёртвых реестров блатного мира.

Можно — закрыть дескриптор. Можно — уничтожить карточку, можно — сжечь тетради, сменить документы, страну, даже собственное отражение в зеркале, операция. Но запах пороха, однажды впитавшийся в подкладку куртки, в линии ладоней, в саму манеру дышать перед выстрелом, остаётся внутри человека навсегда, точно так же, как остаётся в стихе однажды допущенный поэтом вольно или невольно метрический сбой, перебой, его можно скрыть, замаскировать, спрятать за виртуозной рифмой, но вычеркнуть из памяти литературы уже нельзя. Он поднялся, надел куртку и вышел в метель, не заперев за собой дверь, в квартире, из которой уходят навсегда, замок излишняя, никому не нужная формальность, больше много лет его в городе никто не видел.

В подвальном каземате Московского университета в это время висела всё та же тяжёлая, десятилетиями устоявшаяся тишина, а сизый сигаретный дым застывал под сводчатым, будто церковным потолком неподвижными, слоистыми пластами, никуда не торопясь, потому что торопиться в этих стенах было попросту некому, замурованные там пленные власовцы и немцы там давно превратились в прах. За длинным дубовым столом, покрытым сукном ещё довоенного образца, сидел человек в сером костюме ровно такой же безликий, непроницаемый, каким он был десять лет назад и каким останется ещё столько же, а перед ним лежали пожелтевшая личная карточка беглого студента и свежий, только что доставленный донос из Ивановского.

— Он вычистил за собой всё до последнего штриха, не дебил, — докладывал оперативник тайной полиции, стоявший навытяжку у края стола, официально по документам лаборант. — Квартира в Крылатском пуста, «пассат» брошен без документов на стоянке, баула с винтовкой при нём, по нашим сведениям, уже не было. Голова, некто Александр Щукин, уже дал знать измайловским, что район официально сдан, спорить не о чем.

— Оружие он оставил на месте. Стрелял в мужа нашей дорогой Татьяны Вячеславовны её кавалер, ну да это личное. А стиховедческие тетради? — Человек в сером не поднимал глаз от карточки. — Наследие Гранта Андреасяна? У фашистов Грантика.

— Сейчас они у Наташи Ставропольской. Она забрала их у Татьяны в обмен на чистые документы и час назад вылетела рейсом на Берлин. Но экспертиза, проведённая нашими специалистами, показала, это мистификация. Студент лично переписал дедовский шифр от руки, изменив ключевые анакрузы в каждой строфе. Любой, кто попытается активировать по этим строкам матрицу под именем деда, получит только блокировку и автоматический сигнал тревоги, ведущий в никуда. То есть, к нам! И пока. — Человек в сером позволил себе короткую, сухую, почти незаметную усмешку, единственное движение мышц лица, какое он позволял себе за один полный рабочий день. Если вы одиноки, когда один, значит, вы в дурном обществе.

— Сыграл на опережение, — сказал он. — Оставил пустую, красиво оформленную оболочку, а сам тем временем перешёл на неписаный, никому больше не известный код. Снимите с розыска! Пусть будет уверен, мы его не ищем. — Это сильно. —Переведите в категорию «ликвидирован при оказании сопротивления». Пусть весь воровской мир, от Перово до Подольска думает, что с ним покончено раз и навсегда, живая легенда.

— А с прекрасной Татьяны?

— Нравится? — улыбнулся человек в сером. — Будем повышать, станет, как у них там, заместителем командира полка по работе с личным составом.

— Замдекана по учебной части!

— Замдекана, тебе оформим академический отпуск на год, поедешь искать Студента. И отчитывайся за каждую копейку, глаза где-нибудь разбегутся! Господи, как я вообще устал. Свобода это то, что я сам сделал из того, что сделали из меня, понимаешь это?

— Никак нет, — оперативник старательно записывал.

— Важно не то, что сделали из тебя, а то, что то сам сделал из того, что сделали из тебя. Или так.

— Не могу знать!

— Студент понял, интересно, что теперь начнётся к востоку от Таганки, думаю, криминальная война.

— Большая?

— Мне не ведомо. То, что Чёрный Петя существует, вот чего я боюсь. — В это же самое время, на заброшенной, занесённой снегом даче под Красково, в железной печи-буржуйке тлели последние поленья, отбрасывая на бревенчатые стены дрожащие оранжевые отсветы. За колченогим кухонным столом сидел человек, называвший себя Атос, мелкий, давно примелькавшийся в определённых кругах кавказский крадут, угонщик автомашин, много лет удачно выносивший чужое на четырёх, иногда более, колёсах, некогда Имя, и ждал условленного звонка, того самого звонка, что должен был подтвердить получение адреса самой дачи и открыть перед ним совсем иное, куда более страшное кино, звонка так и не дождался. Дверь слетела с петель без единого предупреждающего звука, и майор Розов, вошедший следом, не дал печальному армянину времени ни на вопрос, ни на просьбу, ни даже на то последнее, чисто человеческое движение, каким люди в подобные минуты обычно пытаются заслониться руками от неизбежного, уходите, монстры, следом за майором вошли Олени.

— Где Татьяна? — спросил майор.

Конец пятой главы