Вот персиков наелся до отвала

Вот: персиков наелся
до отвала.
Уж ел-ел-ел,
а всё мне - мало, мало.
Такая
поцелуйная в них сласть,
Что над душой моей
имеет власть.

Я, помню, был ещё
вовсем мальчишкой ...
На Ильичёвском рынке,
вдруг, ко мне
Цыганка подошла
с платком-кубышкой
И, от толпы, спешашей ,
в стороне,

За руку взяв и,
глядя на ладошку,
Вдруг закачала скорбно
головой,
Как будто бы
прильнув к судьбы окошку
Увидела в нём
путь по жизни мой.

"Ой, трудно тебе будет.
Ты весь сложный.
Скажу тебе,
чтоб в дебри не вдаваться:
Всю жизнь свою горя,
как только можно,
Умрёшь ты,
когда будешь целоваться."

И глядя вдаль куда-то,
как незряче, 
Вздохнула и,
без слова о "лавэ",
Своей рукой,
тяжёлой и горячей,
Погладила меня по голове.

У мамы у моей
в глазах был страх.
Цыганка,
не сказав ни слова боле,
Ушла,  оставив на семи ветрах
Меня с моей судьбой,
как в чистом поле ...

Я прожил жизнь,
я женщин целовал,
Я тратил безоглядно
дни и ночи
И душу всю
выкладывал в слова,
Как исповедь
пред голубые очи,

Взиравшие спокойно на меня
Своим, всепонимающим так,
взглядом
И не дающим мне
себя менять
В моей судьбе
меж раем и меж адом.

Все женщины -
съедобно-хороши!
И редко попадаются поганки,
Но шкурою
и тела, и души
Я помнил предсказанье
той цыганки.

Не то, чтоб ...
прям боялся умереть,
Но ... вчувствывался
и - как опасался.
И да: бывало,
что башка на треть
Срывалась как,
когда я целовался.

Но я,
светло, уверенно так,
знал,
Целуя не любя,
по воле плоти,
Что мой, от Бога данный, 
идеал
Ещё ко мне
в предписанном полёте.

И встречи с ним,
и целованья с ним
Я ждал и с нетерпеньем,
и со страхом,
Предчувствуя, что
тают мои дни,
Что скоро
счастье обернётся крахом.

Великое слиянье
двух сердец
В любви пречистой,
в небесах рождённой! ...
И я умру,
целуя наконец
Любовь своей души
изнемождённой ...