Череп полный мотыльков

Абсолютный ноль мысли. Лишь шорох в затылочной нише.
Наждачная мгла полирует костный фолиант.
Где раньше сплетались нейроны, взбираясь всё выше,
теперь обживается пестрый, слепой оккупант.
Каркас остужает горячую магму рассудка,
эмаль истончается, вторя гудящим низам;
в заброшенной раковине находиться не жутко,
а странно и щекотно - под стать кружевам,
что ткут шелкопряды, стянув полусферы изнанку.
Ковчег обесточен, но полон шуршащей возни:
так смыслы, утратившие и лицо, и осанку,
сбиваются в стаи, предчувствуя новые дни.

Они выедают остатки былых парадигм,
шершавым хитином скребут по сводчатым пещерам.
Здесь больше не властен ни логос, ни строгий режим,
здесь правит инстинкт, вопреки всем утраченным мерам.
Крылатая масса стирает границы традиций,
пыльца оседает на кости, как серый графит.
Свод черепа стал голубятней для странных суб-птиц, и
на месте сознания теперь только бархат шуршит.
Внимай же их глухонемому, тягучему пению,
лови этот трепет мембран о пустые глазные воронки.
Тот гул, что мыслитель готовил к людскому прозрению,
распался на микровибрации рвущейся пленки.

Попробуй прижать пятерню к этой гулкой броне
почувствуешь ветер, сквозняк из другого предела.
Мы все вынашиваем стаю в своей глубине,
пока не износится ткань эфемерного тела.
Ударит финал - не литаврами, не топором,
а просто исторгнется облако пепельной моли,
оставив зиять скорлупу, где был мыслящий дом,
лишенный отныне и страха, и воли, и боли.
И выпорхнет то, что казалось великой тоской,
простым насекомым в лучах неземного закона,
чтоб хрупкою тенью мелькнуть над вселенской рекой,
лишив мирозданье еще одного фараона.