Сакин дневник. Окончание

                22.12.70

Вечером играли в подкидного в жаркой кочегарке, пили водку. За полночь «Рафик» хлопнул меня по спине: «Ну что? По домам?» Дорогой меня спросил: «У тебя вкусное есть что-нибудь дома, а?» Я ответил: « Вряд ли. Если только тётка сварила что-то». «А у меня всегда вкусное есть, - ответил. – Пошли». «Рафик» собственным ключом открыл дверь. Мы вошли в коридор. Разулись. Он провёл меня в кухню. Там, обложившись тетрадями, сидела его жена. Она учительница. Рафик попытался изобразить из себя  трезвого, но усталого человека, это ему не удалось. «Софочка! – сказал он умоляюще, прижав руки к груди. – Сломались. Немного ремонтировались. Устали...  Угости чем-нибудь». Софочка его - миловидное создание. Она глубоко вздохнула, убрала со стола кипу тетрадей. « Королеву  себе отхватил, Раф, - сказал я ему. – Намного тебя моложе?» «На десять лет» - ответил довольный Рафик. Я знаю, что их внуку уже два года, но кто бы назвал Софочку бабушкой? «Ты даже не представляешь, как мы любим друг друга» - похвастался Рафик. Вошла жена; последние его слова услышала и мягко улыбнулась, покачав головой. На столе появился хлеб, а следом – колбаса, огурчики, буженина, салат, огромными кусками нарезанный пышный пирог и тарелочка с фаршированными яйцами. Явилась и бутылка «Столичной». «Думаю, что достаточно?» - проговорила она. «Софочка, моё золотце, дай тебя поцелую» - потянулся к ней Рафик. Она подставила ему щёчку. После двух рюмок мы разговорились. « Вот так, Саша, - глядя мне в глаза, сказал Рафик.- Ты не представляешь – за двадцать лет  не изменил ей. Потому, что нет никого её лучше. Не дал мне бог другой любви». « Я завидую тебе» -  ему отвечал. Он ещё что-то говорил про Софочку. Потом голова его наклонилась вниз, и я едва успел убрать тарелку, в которую нацелился Рафик. Я встал и немного потряс его, чтобы можно было с кем проститься. Он, покачиваясь, довёл меня до двери.


                25.12.70

Приехала  Валечка. Сидел я вечером дома, когда  открылась дверь и явилась она, долгожданная! В охапку схватил её, и, вспомнить смешно, сразу на кровать. Целуя, раздеваю. Она хотела, вроде бы, вырваться, отталкивала, что-то говорила об усталости, но потом разогрелась. Глянул я на неё, обнажённую, и ударило меня, как молотком, в голову, и слепились мы с нею. Тётушка, вернувшись, захватила нас на интересном месте. Но сумела изобразить  радость, а Валечка спешно накинула на себя сорочку и пошла обниматься. « Он ждал тебя! - тётя закатила глазки. – Прямо изболелся. Уже к врачу хотела вести». Молодец тётя! Сказала то, что надо, несмотря на то, что с лица её не сходил румянец от увиденной сцены. Не проговориться, конечно, про Шуру, хоть, уверен, знает о той нашей ночи.    
               
                8.01.71

Мы с Валечкой ни одного шагу друг от друга. Она идёт со мной на работу, играет в карты в кочегарке, катается на «Москвиче». И, конечно, предаёмся жаркой любви, если отсутствует тётка. Надежда Ивановна, узнав, что ко мне прибыла жена, пригласила нас в кабинет и там уговаривала Валечку остаться в Чернигове. Обещала устроить на работу, а через год любыми путями добиться квартиры. Валечка, естественно, пока отказалась, так как ей нужно ещё закончить учёбу, но на будущее пообещала. Новый год встретили скромно – винегретом, селёдкой, холодцом, горячими пельменями. Утром тётя Полина уехала к дочери, и продолжился наш праздник в постели. Предчувствие её отбытия возбуждало нас на ласки. Но день отъезда настал. Надежда Ивановна позволила мне отвезти Валю в аэропорт города Киева на «Москвиче». Ехали молча, я, опечалившись, думал, не оставить ли мне этот красивый город. Но представились встречи с прежними приятелями. Валечка меня поняла и стала рассеивать грусть спокойным доводом – мол, Чернигов всё-таки красивый и она, закончив учёбу, ко мне приедет. У неё, кстати, корни украинские, и, возможно, стоит ей попробовать начать карьеру певицы, выступая с репертуаром местных песен.
До самолёта было ещё два часа. Сели мы в ресторанчике, в укромном месте. Она немного всплакнула. Я видел её волнение. Любит, вижу. Я смотрел на неё. Двадцать три года, а больше двадцати не дашь. Рафик и тот заметил: «На малолетке женился». Она незаметно для других, под столиком, погладила мне ногу; и мне захотелось напоследок поласкать её. Она это почувствовала. И, вижу, сама готова броситься ко мне… Каково было расставаться? Как поэт говорил: если это не любовь, то что? Проводив глазами ввысь улетевший самолёт, я почувствовал себя подранком, оставленным умирать родной стаей. Взял на вокзале пассажиров, желающих ехать в Чернигов, и помчался по подмерзающей дороге назад. Когда прилёг на кровать, уснуть не мог.
               
                22.01.71

В Общество знаний пришёл перед обедом Серёжа. Он отработал три недели в городском собачьем питомнике, и ему нужна была машина для поездки на мясокомбинат, чтобы взять отходы для лаек. Загрузили ливером багажник, а ещё положили большие свиные головы. Килограмма три говяжьих сердец при разгрузке он оставил мне за использование машины. Когда я уезжал, он, хитро улыбаясь, предложил сюда же приехать завтра, сказав, что будет дежурить и, так как в питомнике день выходной, то придут две  девушки; закуску он приготовит, а спиртное за мной. Я подумал о Валечке, и согласился. Тётушка мясу обрадовалась, принял жарить говядину.
Купив три бутылки водки и пять бутылок пива, прихватив с собою гитару, я приехал в собачник. Под лай псов познакомился с девочками. Его подругу звали Лидой. Высокая, с осиной талией и огромными глазами, она могла бы претендовать на внимание более достойных мужчин, а не ходить по собачникам. Но какое-то душевное разочарование соответствовало сегодняшнему её унылому положению. Моя девушка назвалась Надеждой. Простая и смазливая. Серёжа поставил на стол полную кастрюлю варёного мяса, и мы приступили к пиршеству. Пили до ночи; в процессе пьянки я дёргал струны, пел; девчонки болтали. Потом дружок увёл свою барышню в каморку, где был топчан; а мне с Надеждой предстояло их сменить. Сидели мы за столиком и, не спеша, пили пиво. Не было света, но от яркого прожектора, что светил за окнами, было не темно. Она, вижу, как бы захотела спать – склонила голову мне на плечо. Скучая, я положил руку ей на грудь, и почувствовал ускоренное биенье сердца, что никак не соответствовало её показному виду. Ах, ты плутовка! Тогда я опустил руку ей на колено, стал его гладить. Вот и дыхание участилось. Моя рука скользнула к её трусикам и не спеша потянула за них. Она прекратила дальше играть комедию – обняв меня за шею, впилась до боли в губы. А я стал хозяйничать в её прелестях, как дома. Она пальчиками влезла в мою шевелюру и зашептала: «Нам хорошо. И не надо больше ничего, ясочко моё, рыбонько моё. Ты не знаешь, я тебя приметила давно, только о тебе думаю. Я работаю рядом с вашей конторой и тебя вижу в окно. И всё о тебе знаю – и что к тебе жена приезжала. Уехала, а вот я бы не уехала. Как я плакала, когда ты был с ней. Это же я Серёжу уговорила привезти сюда тебя. Теперь всё понял? О, как ты на гитаре играешь! Я послушала и ещё больше полюбила». От её монолога, путанного, долгого, но искреннего, я умилился. Зато страсть погасла. Она это почувствовала. И зашептала: «Я тебя серьёзно люблю, у меня ни с кем ещё не было, а с тобой соглашусь хоть сейчас, если дашь слово, что будет у нас с тобой серьёзно. У тебя  нет семьи – ты тут, она там. Это не семья. Ну, что скажешь?» Интересная девушка. Пришло время отдаться, созрела, хочет этого, но, чтобы ублажить страх и будущие укоры перед возможными последствиями, она перекладывает на меня ответственность. Ведь знает, что соврать мне ничего не стоит, наобещать, она  поверит, чтобы отдаться; а когда окажется, что я врал, соблазняя, то я только буду виновным. Я сказал ей: «Послушай, ведь я тебя не знаю, как могу я принять такое решение? Это не просто – поменять семью. Нам надо ближе познакомиться. А если ты так, без обещаний, мне доверишься, то это будет плюсом в свершении того, что ты хочешь. Но сразу предупреждаю, я ничего не обещаю». Неплохо сказал, несмотря на то, что был  пьян. Сказав так, я стал настойчиво теребить её. Я её соблазнял. «Хитрый, ну нет…» - застонала она, по-моему, готовая отдаться. Вышла из каморки парочка. Прилично задержались – дело двигалось к рассвету. Легли мы на топчан, и я был уверен, что она согласна. Но сам я не был уверен в необходимости сближения. Она тут же прильнула к моим губам, а я опрокинулся на неё и прижался к её телу, попутно стянув с неё трусики. Она позволила. Сам я тоже разделся. « А теперь просто полежи… - вдруг зашептала она. – Ведь ты меня насиловать не станешь?» Насиловать я не собирался, но просунул ладонь ей между ножек и стал ласкать. Её это, как мне показалось, устроило. Больше того, она и сама принялась делать это же со мной. А ещё стала шептать: «Какой он большой! Мне страшно…» Я попытался, не без настойчивости, сблизиться и нормально закончить наши ласки, но она сжалась, окаменела, мне даже показалось, что  зашипела, как кошка. Нет, насиловать я не мастак. Встал и оделся.               
               
                28.01.71

Серёжа  предложил снова провести ночь в его собачнике, при этом, передал привет от Нади. Я отказался. С усердием сижу над физикой. Читаю поэзию. Мне показалось, что слышу в стихах музыку.

                8.02.71

Каждый вечер «таксую» - коплю деньги для поездки в родные места. В ожидании клиентов учу физику. Рифмы не посещают меня, и нет в душе музыки – пусто. Порой заглядываю в актовый зал, играю на пианино, напевая песни. В пустом зале появляется изредка слушательница – лекторша Общества знания, Эмма. Это пухлая дамочка лет тридцати пяти. Круглое лицо и круглые глаза, припухлые губки. Ей, говорила она, понравилась игра моя. Но я обратил внимание, что она напрягается лишь в те минуты, когда я играю что-нибудь из старого. Тогда она грустит, мне кажется, искренне. Я на её лице прочёл неудовлетворённость жизнью. Узнал, что у неё,  не старой еврейки, пьющий муж, осевший дома после ухода на военную пенсию. Живут близко от конторы. Позавчера я  проводил её к дому. Собеседник она очень интересный. Но самое любопытное было у нас, когда прощались: она кокетливо подставила мне для поцелуя щёчку. И вчера я проводил её. Мы шли не спеша, беседуя. Тема разговора – музыка и поэзия. Моя душа ликовала: ей, оказывается, таких разговоров не хватало. Буду продолжать дружбу. Опять подставила щёчку. Только бы не надумала переступать черту. Хочу с ней делиться мыслями, изливать душу. Даже вновь появилась охота писать!

                12.02.71

Лекторша зашла к нам в кочегарку и сообщила, что вечером она проведёт лекцию. Говорила всем, а смотрела на меня. Придётся идти, то есть мне хочется пойти, потому что после лекции я провожу её,  и  мы  будем говорить на разные темы.

                13.02.71

Шли в темноте. Она продекламировала Евтушенко, Рождественского. Получилось громко, и трое прохожих, нас минуя, оглянулись. Она меня спросила, как отношусь к этим поэтам. Я их мало читал. Сказал, что, в руке Маяковского я представляю не перо, а электрический паяльник, которым тот скрепляет слова. Его строки не так напевны, как у Лермонтова, Кольцова, но они не гнутся. В этом роде он  непревзойдён. Ему природа дала волшебный паяльник. А названные поэты тоже умеют припаивать слова друг к другу, но не так, как Маяковский. «Но их все любят, - возразила она, - их поют». «Потому что сегодня лучше их нет, - парировал я. – Представьте, что живы Пушкин, Фет и Кольцов. Кто бы стал других читать?» За спором подошли к дому её. Когда прощались, она не успела приблизить щёчку – я опередил и, наклонившись к ней, чмокнул. Приучила.

                16.02.71

Я подал заявление на расчёт. И подтолкнула к этому Эмма. Провожал её я, как всегда. Безлунный вечер был, тёмный. Бойко падали снежинки. Кажется, они живые, понимают, куда летят и где им опуститься. Опять зашёл разговор о поэзии. За этой болтовнёй подошли к её дому. Я готов был привычно согреть её щёчку поцелуем, но Эмма  отклонилась и,  взяв меня за рукав, потащила в подвал. На ней была шуба, она ворсинками стала щекотать мой нос, когда шли. Произошло всё быстро. Эмма, молча, подступила ко мне – стала расстёгивать на мне ремень брюк. Было всё это неожиданно, я опомнился, когда она уже спустила мне и брюки и трусы и повернула ко мне свой зад, подобрав полы шубы вместе с подолом платья. «Давай, Саня, давай… Тебе хочется меня, я вижу…» - подала голос. В конце подвала тускло светила лампочка. Эх, преступная моя молодость… Я прикоснулся к ней. «Ой, больно! – вскрикнула. – Чем это ты? Ну-ну, Саня… Теперь нормально… Мне хорошо… Только осторожней…» После  нескольких минут она застонала, получив удовольствие.
Когда мы покинули подвал, я, ощущая неловкость, сказал: «Эмма, прости. Как-то всё не так…» Она, глянув вниз, хихикнула, махнула рукою и ответила: « Пустяки, Саня, всё было чудно, давно не получала такого  удовольствия. Ты ценный любовник. Надеюсь, это начало…» Она меня чмокнула в щёчку и ускользнула.
Какими бессмысленными стали умные наши разговоры о живописи и поэзии. Они, оказывается, были не главным, главное – это подвал. Эти мгновения в сером помещении испоганили отношение моё к ней. К чёрту всё, пора уезжать!               

                21

Сашка ждал поезд. Он стоял на перроне,  всматривался вдаль; не глазами, а взволнованной душой: хотелось увидеть далеко уже не юному, хотя и не очень старому мужчине продолжение судьбы. Он, конечно, надеялся, что завершились его муки, закончилась неприкаянность. Дай Бог, что именно так и будет!