Глава 3

В стиховедении существует понятие сдвига, то самое, которое Алексей Кручёных ввёл в те годы, когда русский авангард ломал синтаксис языка с тем же остервенением, с каким чуть позже Лубянская ОПГ большевиков ломала синтаксис человеческих судеб белой гвардии. Суть сдвига заключается в размытии границы между соседними словами, вообще между всем соседним, быстром, задыхающемся, сбивающемся чтении буквы одного слова непредотвратимо перетекают в следующее, и на самом стыке, в узкой, зазоренной щели между двумя значениями, рождается третье,  никем не задуманное, тревожное, порой пугающее своей откровенностью, словно вырвавшаяся из глубины подсознания оговорка. У Юрия Тынянова эта теснота стихового ряда описана как жесткий, почти физический закон, где соседство звуков становится важнее их номинального смысла (оно вообще важнее). У Андрея Белого тот же принцип ломал метрическую волну, силлабо-тоника ямба спотыкалась о лишний безударный слог ровно так же, как спотыкается на слежавшемся московском снегу усталый, замерзающий постовой, по образованию автор «Петербурга» был математиков. Великие мастера смыслового сдвига американцы, все их сокращения традиционных английских конструкций не что иное, как он самый, вместо «I am going to», «я пойду и что-то сделаю», говорят «I gonna», вместо «I want to»,  «я хочу что-то сделать», «I wanna», вместо «я не где-то», «I am out of», «I am outta», и так далее.

Студент спускался в промёрзший коллектор ГЗ МГУ через зал бокса, как спустишься в подвал к бассейну, поверни два раза налево, повернешь еще раз, попадешь в зал борьбы, сами казематы начинались под бассейном. Ловко поднырнув под ринг, он сразу нашел дверь, ведущую в ад, открыл её ключом из большой связки, оставленной на столе в зале Славой Симоновым и нырнул в подземелье. Воздух здесь был густым, тёмным и тяжёлым от сырости; он пах сочащейся из кирпичных трещин мазутной слизью, гниющим суглинком и острой окалиной старых чугунных труб, Студент перешагивал через ржавые отводы, нагибаясь под низкими бетонными перекрытиями, и шаг за шагом проникал всё глубже под тяжелое каменное брюхо детища Ломоносова. Капли ледяной воды падали с потолка на его шуршащую куртку с монотонным, сухим, металлическим звуком, напоминающим тиканье сломанных станковых часов.

— Если гора не идёт к Маге, Мага идёт к горе!  — Выбора особого у Студента не было, терять нечего, из Крылатского до Ленинских гор добежал трусцой, для здоровья хорошо, на бегу крутил головой, руками, кистями, бежал то боком приставными шагами, то спиной вперед, разминался. В этой беспросветной темноте, продвигаясь вдоль гниющей кабельной трассы, он с отчётливостью буддийских мантр повторял про себя теории стихотворного метра из всех книг, которые прочитал, начиная от Жермунскрго и заканчивая Лотманом, понимал и осознавал, перед ним не просто инженерный подвал из крошащегося красного кирпича и чугунных сочленений, а само это стеснённое, невыносимо тесное пространство между двумя значениями его собственной жизни до убийства законного мужа Тани и не только мужа, и после. Скачухи за это нет. С одной его стороны был прежний мир, воровской расклад, статус «смотрящего положенца», удерживающего хрупкий криминальный баланс одного отдельно взятого района, с другой нынешняя реальность, превратился в вычеркнутую строку, в открытый файл, к которому кто-то начал мастерски подбирать пароли для окончательного и безвозвратного удаления в вечную корзину. Именно в этой пространственно-временной щели на  стыке его постоянной воли к победе с чужой, смертоносной сейчас решалось, останется ли он вообще существовать хоть в каком-то смысле не важно, где.

А ведь Таня знала, что он его убьет, да? И очень хотела этого! Не была ли она более опасной, чем Студент? На языке уличного права человек, чья жизнь стала слишком прозрачной для властей и правозащитных органов, называется «засвеченным», он нарушил правило «не светиться», засветка сначала убивает накосячившего, провинившегося не свинцом в подворотне из обреза, как стреляли в г. Долгопрудном в московского писателя Илью Деревянко, а лишением права на выбор времени и места своего ухода из этой жизни, иногда физического, смотря как засветился и где, а если при этом кого-то. Засветил, точно.  На языке же программной архитектуры блатного мира, «блатном Питоне» это называется «открытым дескриптором». Файлом, к которому подключились сторонние, враждебные процессы, готовые в любой момент переписать его содержимое, затерев данные случайным спамом (срок, похищение и пытки, ликвидация). Студент понимал, его личное дело на факультете журналистики и есть открытый дескриптор,  спасти себя, а, возможно, и других, можно было только руками  изъяв бумажный носитель из чужого сейфа! Спасение заключается не в бегстве, а в проникновении в недра Главного здания МГУ, туда, где хранится подлинник его личного дела, а не копия в сейфе декана Ясена Николаевича, только физическое изъятие или уничтожение документов в подземной картотеке позволяло закрыть «зияющую брешь» в собственной безопасности, изыми файл, а то изымут тебя, открытый дескриптор и есть чей-то открытый файл или открытый статус для системы тотального контроля, надо было этот вопрос закрыт, один только что закрыл раз и навсегда. Блатной «питон», кто не в курсе, метафорический язык программирования, на котором написана технология воровской параллельной власти, он часто устный, воровские «понятия» есть программный код, если написан правильно, работает на любом «сервере» в любой криминальной «зоне», будь то в московском районе Перово или во Флориде и Калифорнии! Главное, чтобы у того, кто его считывает, сохранялось понимание особого синтаксиса, на котором он написан. Для Студента, ученика Пети криминальный мир и его законы были не просто набор правил, а жестокая поэтика, где любая ошибка, например, метрическая может привести к фатальному сбою в жизни, сравнимому с ошибкой снайпера на позиции, вспомним Шаха. Открытый дескриптор в сущности  описывает статус человека в «матрице» Внутренней полиции МГУ, ВПМ, законспирированной структуры, контролирующей информационные потоки всех учебных заведений на территории России, пока любые студенты официально числились в зарытых архивах университета как «действующие бродяги», учащиеся абитуриенты, оставались для этой невидимой конторы открытыми файлами с возможностью  «переписывания». Статус открытого файла означает, что Система может в любой момент прочитать и (или) переписать ваши судьбы, делая уязвимым в том числе и для самой процедуры выключения, обнуления, когда носителя информации просто изымают из реальности физической жизни вместе с его документами и прошлым, загробный мир тайную полицию не интересовал! Закрытие дескриптора, было ли оно реально возможным? Студент понимал, что единственный способ спастись, постоим, не бегство, а попытка закрыть  файл системы изнутри, пробравшись в недра ГЗ МГУ, чтобы его «Дело» перевели в разряд безвозвратно изъятых или ликвидированных.

Вернемся, в стиховедении «сдвиг» это приём, описанный футуристом Алексеем Кручёных, как мы уже писали, суть  его в том, что при быстром или небрежном чтении   границы между соседними словами размываются, буквы одного слова перетекают в другое, и на их стыке рождается новый, часто пугающий или нелепый смысл, который автор не задумывал, американский английский сильно раздражает самих англичан, австралийцев и канадцев, у которых самое классическое произношение в мире, самые лучшие дикторы телевидения не из Англии, у англичан свой акцент, а с юга Канады, чистый английский. Для Студента это стало моделью устройства своей судьбы,  на себе пережил, как границы между его «университетской» и «воровской» жизнями полностью размылись, порождая него и его окружения самые катастрофические последствия. Ну и для других.

На техническом  уровне, можно сказать, произошла так называемая ошибка адресации, на стиховедческом языке поэтический сбой или «перебой», кто учился в Литинституте, автора поймет. В компьютере это происходит, когда программа пытается обратиться к участку памяти, который ей не принадлежит или которого для него не существует, в романе это означает, что Студент, действуя в рамках одной системы, исповедующей «воровской код» или «ход», внезапно засветился в другой, архивы охранки МГУ, которая не должна была иметь к нему на том момент совершенно ни грамма никакого  доступа. Это понятно?  Пока его личное дело лежало в архиве факультета журналистики в подвалах на Ленгорах, он оставался для  тайной полиции МГУ открытым файлом, в любое время прочитать и переписать, вычеркнуть из жизни, списать на кладбище, так как он официально находится в её базе данных. Это самое главное! Если бы его в ней не стало, все силовики университета в мгновение стали бы бессильны. Сдвиг по фазе — а кто не псих? — в жизни героя происходит из-за несовместимости двух его ипостасей, смотрите?  Профессиональный ликвидатор блатная программа, Студент действует как вычислительная машина и оператор в чужом, давно написанном алгоритме до него (будет и после) воровского мира, склонный полагать, после выстрела его партия сыграна,  забывая, что он всего лишь часть большой Системы. Теперь, почему они за ним пошли? Каждый раз, когда Студент нажимает на курок как ликвидатор, или совершает любые другие противоправные действия, совершает деяния, которые тайная полиция МГУ мгновенно считывает как фатальную ошибку, не сочетающуюся с правилами высшего образования в стране, так как он всё ещё числится её носителем информации рядовым студентом, которые должны не заниматься рекетом или действовать угрозой насилия, а стараться хорошо учиться, осваивать выбранную ими профессию, чтобы в будущем вносить посильный вклад в общество, если все уйдут в рекет, кто будет строить самолеты? Не случайно самые жестокие полицейские в подвалах были не гуманитарии, крепкие ребята с физфака МГУ, чтобы сдать «сопромат», нужно крепкое здоровье, отбирали туда обычно из оперативных отрядов МГУ, которые смотрели в общежитиях за порядком.

Две роли наложились друг на друга в душе Студента, создавая тот самый смысловой сдвиг, который делает его крайне уязвимым, а так же глубокий душевный конфликт, он не пэтэушник, у Татьяны его не было, женщины думают по-другому, главное экономика, на какие шиши воспитывать ребенка. Чтобы исправить эту ошибку адресации и спастись, Студент должен был не просто отсиживаться на границе с кольцевой на съемной квартире, надеясь, как-то все утрясется, а физически проникнуть в подвалы ГЗ МГУ закрыть свой дескриптор, изъять личное дело, чтобы перестать быть видимым.

Главное здание МГУ, если смотреть на него снизу из глубины этого коллектора, переставало быть видным памятником сталинского ампира, оно оборачивалось тем, чем являлось на самом деле, гигантским, никогда не выключавшимся компьютером из камня, мрамора и железа, задуманным Михаилом Васильевичем на века, его шпиль, уходящий в низкие, брюхатые московские тучи, работал антенной, транслирующей бессмертную волю Ломоносова. Ровный, низкий гул, идущий из фундамента, был не шумом не приточных вентиляторов, а синтаксического суперанализатора. Суперанализатор физически вибрировал в стенах, перемалывая биографии, доносы, дипломы, характеристики и предсмертные записки не в силах дальше переносить тяготы и лишения своего обучения покончивших с собою студентов в сухую, стерильную статистику. Студент и преподаватель, возможно, и руководители кафедрами здесь существовали не как имя или характер, а как чистая переменная, которую в любой момент можно переприсвоить или обнулить, перевести физически и документально из открытых в категорию ликвидирован при сопротивлении или пропал без вести, самим закрыть дескриптор чьей-то  личности в матрице, давая ему шанс на жизнь вечную. Понимая, что его так или иначе постараются перепрошить, Студент как воин начал действовать на опережение, что было единственным, что ему оставалось, и один, брать с собой других было бессмысленно, учился на факультете именно он. Внутренняя полиция МГУ оперирует людьми как файлами в базе данных.

Коридор подземного спецхрана в плохо освещенном туннеле вёл не по прямой, а зигзагом ломаной линии, петлял, будто рассчитанный с учётом деривации и бокового ветра, чтобы вымотать человека до того, как он дойдёт до цели, особенно снайпера или же спецназ. В низком сводчатом помещении, тускло освещённом одинокой лампой в проволочной сетке, стояли тяжелые металлические шкафы довоенной ковки с советским гербом, слой архивной пыли в них забальзамировал бумагу до такой степени, что она выглядела глянцевой, родовитой, такая используется в иностранных посольствах, которые издают брошюры о величии собственной страны и распространяют на многочисленных приемах, эта пыль не пачкала пальцы, а покрывала карточки сухим бархатом времени, песок времени, это была библиотека не осУжденных, а «стёртых», вычеркнутых системой, тех кого она вычеркнула из реальности без суда и следствия по приговору одного, оставив в ящике лишь карточку с пометкой «невозвращенец».

Студент усёк, зинданом, в у беной части иногда говорили про «зиндан», здесь называли не камеру с железным засовом, а сам метод выключения человека из бытия, когда от него остаётся лишь маска без Имени и голоса, у каждого студента он свой, Студент поднёс карманный фонарь к осыпавшейся штукатурке у входа, на стене виднелись процарапанные гвоздём или чем-то острым разные надписи, под слоями вековой копоти и пыли он различил изломанную, узнаваемую монограмму Сергея Чудакова «Колёр локаль», а чуть ниже свежую, ещё не покрывшуюся пылью странную строку:

— Петя Чёрный ушёл из Лос-Анджелес через зиндан, код, — далее следовали цифры и рисунок, напоминавший то ли аллигатора, вынутого из воды, то ли варана, большую ящерицу. Какой Петя Чёрный? Он знал (и хорошо) только одного. А кто Петя Белый, погонялами в ишнем мире не кидаются. Время внутри этого кирпичного монолита замкнулось в кольцо, подземелья знают наше  будущее раньше, чем оно успело случиться, в картотеке он выдвинул тяжелый железный ящик. Изрубленный молью и сыростью картон зашуршал под накачанными пальцами, подушечки ощущали шероховатость пожелтевшей бумаги, въевшиеся чернила и холод металлических скрепок, Студент нашёл карту того же Пети с пометкой «Статус уточняется, дата условная». Кто такой этот Пётр, босс его никакого отношения не имел к МГУ? Или он что-то упустил?

Однако главным ударом стала карточка Георгия Лагидзе, цели, чью смерть Студент рассчитал до секунды, чью кровь он лично видел на белом январском снегу, числился здесь не мёртвым, а всего лишь изъятым из обращения также со статусом «уточняется», в логике полиции смерть не была финалом, она являлась лишь списанием физического носителя, странная полиция какая. Нет тела, нет дела, нет человека, нету и проблемы, Студент понял, что стоял не на твёрдой земле собственного жесткого расчета, а на тонком, трещащем льду некоей чужой масштабной игры. (И сюда добрались ХIII?) Быстрым, отработанным движением изъяв свою собственную карточку из секции, он засунул её во внутренний карман куртки, теперь его файл был компьютерно оборван, через узкие аварийные ходы к выходу над обрывом Воробьёвых гор он шагнул наружу, где его встретил ледяной, слепящий ветер с застывшей Москвы реки.

Конец третьей главы