Нахальный лепреконszemtelen mano

(Szemtelen mano — ударение на "о")

Был полугномом рыжим, как огонь,
Но оскорбил святую поебень —
Сказал, что лепрекон — не бог,
И тут же под расстрел залёг.

Сбежал из Ирландии в Будапешт,
Нашёл портал средь грязных мест,
Нырнул в дыру — и стал творцом
Ада под жалким лже-лицом.

О, Szemtelen Mano, голубое у тебя лицо!
Твой живот — как бочка, а в ней — шавушечка с гнильцой.
Ты светишься в темноте, как уран,
И носишь дробовик — свой оскал.

Ростом — метр восемьдесят, как у смертных,
Но дёсны — чёрные, будто уголь в печи.
Глаза — как две бездны, бездонные, чёрные,
И смотрят они сквозь кости и ночи.

На тебе салатовый бизнес-костюм,
Чёрный галстук, как удавка, на шее.
На руке — повязка, как у Гитлера, —
Символ власти, страха и злобы змеиной.

Шавуха в пузе — не гниёт,
Клыки — как иглы, улыбка — до ушей.
Ты боишься, что вскроют твой живот, —
И тогда рухнет власть твоя, о гном-злодей.

Радиоактивный пингвин — твой ужин,
Кожа голубая, как труп в реке.
Ты параноик, жесток и одинок,
И стихи свои пишешь в тоске.

Мегаполис из стекла и стали,
Но внутри — конвейер, мясо и страданье.
Молофильни для производства спермы, мясокомбинаты,
Макдональдс с Pepsi с молофьёй, ребята.

Небоскрёбы — красивый фасад,
А внутри — кантриболы сидят.
Публичные акты сношения, войны за шавуху,
И каждую ночь кто-то воет от ужаса.

Чистые улицы, блеск и комфорт,
Но каждый прохожий — потенциальный раб.
Красота — лишь обёртка для конвейера мук,
Где стонет подвал, как измученный друг.

Люди здесь воскресают с помощью монолитов —
Цветных каменных столбов, как инкубаторы.
Внутри них — влажная тьма, мышцы из камня
Сжимаются, выталкивая тело наружу.
И новый человек вылезает, дрожа,
Помня всё, что с ним было до смерти.

Классы: голодные войны, работники фабрик,
Президенты — марионетки кантриболов.
Единственное желание — вырваться из ада,
Но портал закрыт, и ключ — в пузе гада.

Бессмертны они, но в вечном аду,
Где память о смерти хранится в мозгу.
Их единственная мечта — шавуха и свет,
Но вместо неё — перцовка в ответ.

Шавуха — из недоеденного гномом,
На вкус — плесень, подошва и срам.
Войны за неё — бесконечная драма,
А смысл — просто потешить лепрекона.

Малафья — в Макдональдсе как «Pepsi»,
Откажешься — перцовкой в лицо.
Стейк «Дружба навек» — из твоего же товарища,
Три укуса — и ты уже не глуп.

Дёрти Спрайт — из крови концлагерей заключённых,
Сахар, газы и капля лепры.
Эйфория на миг, а потом — ломка,
И ты уже носитель болезни навеки.

Остров Херд и Макдональд — куски старого острова,
Глотай целиком, иначе — насильно.
Бенджамин Франклин впихнёт тебе в глотку
Застывший чизбургер 1987-го.

Есть в мире еда без человечины и молофьи —
Настоящая, чистая, как сон.
Но цена её — жизнь или почка,
Или вечная служба за кусок хлеба.
Она висит в витринах, как мираж,
Для тех, кто может платить страданьем.

Есть ещё острова — королевство Тонга,
Где деревья растут не с листвой, а с экранами.
Телефоны, телики, компьютеры —
Всё это висит на ветвях, как плоды.

Гирлянды мерцают, как будто там вечный Новый год,
Светятся, переливаются в темноте.
И живут там форчановские тролли —
Волосатые, с глазами горящими зло.

Они входят в технопорталы — арки из металла и проводов,
И телепортируются в город, где такие же порталы.
А в Нукуалофе стоит форум «4chan»,
Как древний Рим, только из мемов и аниме.

На стенах — картинки с тролфейсами, мемы да политические срачи.
И форчане сидят на каменных лавках,
Постингом занимаются, как древние римляне — речами.

Кантриболы — сферические, цвета флага,
Двухметровые, разумные и злые.
Белые глаза — нет зрачков, но видят всё,
И кисти рук вылетают из тела —
Левитируют, и пальцы, как змеи,
Управляются мыслью бездонной.

Они гермафродиты, и размноженье —
Их битва, их власть, их война без конца.
Сначала — трение сухое, как скрежет,
Пока нервная система не взорвётся,
И слизь выступает, как смазка для боя.

В конце — впрыскивание, сперма втирается в тело,
И яйцеклетка ждёт своего часа.
Сперма проникает внутрь, как приказ,
И кантрибол рождается, вылезая наружу —
Как почка на дереве, только из плоти.

Своей же спермой не могут быть
Оплодотворены — биологический барьер,
Чтоб не было инцеста среди этой гнили.
И ебля для них — не просто размноженье,
А война, где сверху — захватчик,
Кто сверху — тот правит, кто снизу — тот раб.

Они политически озабочены, власть — их бог,
Слова «спасибо» не знают они.
Их ценность — доминирование и род,
И люди для них — лишь игрушки в тени.

Красные, синие, зелёные, жёлтые,
Проходят сквозь стены и души живые.
Звук загрузки — и труп пикселизирован,
Унесён на мясокомбинат в две секунды.

Фиолетовый тоже есть в их стае,
Они не живут, а просто летают.
Визжат, как модем из девяностых,
И трупы уносят в контейнерах пустых.

Их можно заморозить комбинацией клавиш,
Но кто здесь программист? Здесь все — лишь мясо.
И квадратики вьются над каждым боем,
Собирая пиксели, как урожай осенью.

В молофильне — конвейер, и люди стоят,
Их пенисы сжаты в тиски.
Из них выжимают белую сперму,
Чтоб утром разлить по стаканам.

Отказ наказуем: перцовка в лицо,
И ты уже пьёшь, захлебнувшись.
А после — идёшь на мясокомбинат,
Где товарищи твои стали котлетами.

Стейки «Дружба навек» — ирония ада,
Ты ешь того, с кем пил малафью.
Три укуса — и вкус исчезает,
Остаётся только знание: это был друг.

Там производят Дёрти Спрайт
Из крови тех, кто не выжил в боях.
Там заражают лепрой новичков,
Чтоб они стали зависимы навек.

Там тренируют кантриболов-бойцов,
Чтобы они захватывали президентов.
Там стонут стены от криков людских,
И никто не выходит оттуда живым.

А если и выйдет — то только с биркой,
С глазом, затянутым белой плёнкой.
И будет он пить Дёрти Спрайт до конца,
Пока не сгниёт в этой бойне живой.

В Макдональдсе правит воскрешённый Франклин,
Седая голова, китель с плечами.
Он продаёт Pepsi и куски острова,
И смотрит на всех стеклянными глазами.

Остров Херд и Макдональд — кусок застывший,
Застывший во времени, как янтарь.
Его глотают под крики Франклина,
Иначе он впихнёт тебе в глотку — поверь.

Он устал от рабства, но выхода нет,
Ведь Лепрекон смотрит в каждую дыру.
И Бенджамин мечтает лишь об одном:
Чтоб кто-то открыл портал в его мир,
Где нет ни малафьи, ни стейков из друзей,
Где он не продавец, а просто человек,
Который забыл этот адский сон.

В цифровой Агоре — греки сидят,
Ненавидят стихи Лепрекона.
Смешариков считают идеалом,
И пишут сатиры на гнома-урода.

Они взламывают VR-сервера,
Пуская туда вирусы смеха.
И каждый их стих — как удар в живот,
Где портал закрывает прореху.

Греки — союзники, но их мало,
Их голоса тонут в шуме войны.
Но если их строки дойдут до народа,
Лепрекон упадёт с высоты.

Поля битв — пустоши вечной резни,
Где люди сражаются за кусок шавухи.
Они не помнят, зачем начали бой,
Но кантриболы кричат им: «Не струсь!»

Трупы пикселизируют квадратики,
Уносят на мясокомбинат.
И через час из них делают стейки,
Которые снова съедят в этом аду.

Войны бесконечны, как будто сценарий
Зациклен на плёнке, где нет конца.
И только когда падает ночь на мегаполис,
Слышен шёпот: «Хотим мы уйти от отца...»

Есть в аду сервера, как от компа,
С железом, с проводами и вентиляцией злой.
Внутри них — пространство бездонное,
Куда ведёт шлем — чёрный, с линзой одной.

Тот шлем на голову людям надевают,
И мир исчезает, и воля — тоже.
На экране внутри — «Зелёный слоник»,
И фильм идёт без остановки,
И зрители воют, ведь безумием поглощены.

Это воспитание, так говорит Лепрекон,
Это искусство ломать личность.
И те, кто проходят этот сеанс,
Уже никогда не приходят в норму.

Они улыбаются с пустыми глазами,
Повторяют фразы из фильма.
И кантриболы берут их в свой круг,
Чтоб они стали их верными псами.

Я — Szemtelen Mano, голубой бог,
Мой рост — сто восемьдесят, как у людей.
Но дёсны мои — чёрные, как сажа в печи,
И глаза — две дыры в пустоте.

На мне салатовый бизнес-костюм,
Чёрный галстук, как удавка, на шее.
На руке — повязка, как у Гитлера, —
Символ власти, страха и злобы змеиной.

Я создал этот мир из страха и зла.
Я боюсь одиночества больше огня,
Поэтому я похищаю людей для себя.

Я боюсь, что мой живот вскроют ножом,
И портал откроется, и я сдохну.
Но я боюсь ещё больше — что станет скучно,
Что кантриболы уйдут на обед.

Я пишу стихи, чтобы греков позлить,
Я рисую себя в центре миров.
Но внутри я — гнилой, недоеденный кусок,
И мой смех — это крик, а не смех.

Мои чёрные глаза видят всё,
А чёрные дёсны улыбаются тьме.
Я — бог этого ада, его же палач,
И я не умру, пока не умрут все.

Мегаполис стоит, как стеклянный гроб,
В нём пульсирует жизнь, как гной в ране.
Кантриболы растут, и квадратики вьются,
И люди воскресают в своих же страданьях.

Шавуха остывает на прилавках,
Малафья стекает по подбородкам.
Лепрекон светится в тронном зале,
И его улыбка чернеет с каждым годом.

А внизу, под небоскрёбами ада,
Шёпот растёт, как трава из асфальта.
Кто-то сказал, что где-то есть выход, —
И этот шёпот становится громче, чем взрывная волна от дробовика, что Лепрекон сжимает в руке, готовый выстрелить в того, кто посмел произнести это слово громче, чем тишина в его пустом, голубом черепе.