Кормилица

КОРМИЛИЦА

— А фсколько у вафс в фсаду йеблоней будет? — хитро прищурившись, спросил дед в засаленной клетчатой кепке, залихватски сдвинутой на затылок.
Вопрос обескуражил меня не столько смыслом, сколько произношением. Я с трудом удержался от смеха и принялся мысленно считать деревья.
— Йеблоней, дедушка, у нас двадцать пять. Сад большой: вишни есть, сливы, крыжовник, малина, даже черноплодка! – ответил я с некоторой гордостью, понимая, что деревенский мужик обязательно оценит такое хозяйство.
— А фсорта какие? Фштрифель, антоновка али ефщо фто? — не унимался дед, раскуривая тлеющую беломорину и кося на меня и без того косоватым глазом.
— И антоновка, и штрифель, и шафран. А вот молока у нас нет, — посетовал я. — Да и в деревне, похоже, ни у кого уже нет.
— Ну молофчка-то я вам дам, — довольно прокряхтел дед. — По рублю за литруху. Бабка сфутра надоила уфше. Давай банку-то и трешку, фынок.
Он взял у меня трёхлитровку, деньги и уже собрался уходить, но вдруг задержался:
— А фто зе, Колька — ерф твою медь — ефщо фжив?
— Жив, — ответил я. — А что с ним сделается?
— Не фскафжи, не фскафжи, — прошепелявил дед. — Фсе фже под Богом ходим. Не ровен чаш — и прифзовет.
Он скрылся в сенях.
— Йеблоней! — не выдержал я и расхохотался.
Компания, которую отец пригласил на нашу деревенскую фазенду, тоже рухнула со смеху. Мы весело переговаривались, посмеиваясь над забавным дедом в ожидании настоящего парного молочка. День был жаркий, настроение отличное, впереди нас ждало дикое лесное озерцо, куда мы собирались завернуть перед деревней. Особенно торопил нас Леня Лухман — человек шумный, деятельный, неравнодушный к двум вещам: спиртному и красивым женщинам. В этот раз он привёз с собой двух манекенщиц и, судя по блеску в глазах, рассчитывал на славный день.
Вскоре дед вынес банку свежего молока, передал привет дяде Коле «Ерш твою медь», и мы поспешили откланяться.
Два автомобиля — мой новенький «Москвич-2141» и отцовский «Жигулёнок» — пыхнули выхлопами и рванули к озеру. Дорога была ухабистая, пыльная, русская — одним словом. Солнце пылало нещадно, заливая местные поля нестерпимым зноем, отчего над дорогой дрожало марево.
У озера мы быстро сбросили одежду и с улюлюканьем плюхнулись в тёплую, как парное молоко, воду. Накупались мы вдоволь, вот только обсохнуть толком не успели: Леня, сгорая от нетерпения, начал всех подгонять. Нужно было ещё заехать на рынок за мясом для шашлыка и закуской.
— Поехали, поехали! — суетился он. — День не резиновый!
Мы сели в машины полумокрые, разгорячённые, довольные. Обратно дорога снова шла через деревеньку, где мы брали молоко. И вот на подъезде к ней всё и случилось.
Увлеченные жаркой беседой, мы мчали на полных парах, не особо обращая внимание на скорость. Перед самым поселением был крутой поворот. Слева, на отшибе, стояла древняя покосившаяся избёнка, давно перевалившая за сотню лет. Я притормозил уже почти у самого поворота — скорее машинально, чем осознанно, — и в ту же секунду прямо перед капотом неизвестно откуда выскочила курица.
Она неслась через дорогу с обезумевшими стеклянными глазами так, будто кто-то от души дал ей пинка для скорости.
Резкий скрежет тормозов прорезал деревенское затишье. Кудахтанье, пух, перья — и вдруг отчаянный вой:
— Задавили! Последнюю кормилицу задавили, изверги!
Вой был такой силы, будто отделился от человека и зажил собственной жизнью. Источника истошных воплей сначала не было видно, оттого мы сначала даже не поняли, откуда он доносится. Потом из-за изгороди возникла хозяйка: старая, рябая, перекошенная, с красными глазами и картинно заломленными руками.
— Кормилица ты моя ненаглядная! — причитала она, своим «кипяточным» голосом ошпарившая притихшую округу.
 — На кого ж ты меня оставила, сироту горемычную!
Леня тихо присвистнул:
— Плач Ярославны. Не меньше.
Но мы уже вывалились из машин и наперебой начали успокаивать старуху.
Я стоял перед ней, обливаясь потом — то ли от жары, то ли от неловкости. Чувство вины сковало меня так, что я даже не попытался спорить. Курицу задавил я — значит, виноват. А уж последняя она, предпоследняя или десятая — кто теперь разберёт? Но тянула она так жалобно, будто плакальщица на похоронах.

— Бабушка, не убивайтесь вы так! — пробормотал я. — Мы всё возместим.
Старуха, не прекращая причитать, покосилась на меня одним глазом.
— Как же я теперь жить-то буду? Чем кормиться? На кого ж ты меня оставила, кормилица моя?
Я достал бумажник, готовый провалиться сквозь землю.
— Возьмите, сколько стоит.
Старуха перекрестилась, закатила глаза, будто страшась даже прикоснуться к мирскому соблазну, потом ловко вытащила несколько купюр. Пересчитала их с мастерством заправского бухгалтера. Подумала. Взяла ещё.
— Бережёного Бог бережёт, — сказала она. — Бог дал, Бог взял. Бог троицу любит.
И вытянула остаток.
Горе её после этого заметно посветлело. Деньги исчезли где-то за пазухой. Старуха последний раз взглянула на жалкую тушку и вдруг щедрым жестом указала на неё:
— Забирайте. Не пропадать же добру.
Мы переглянулись.
Мы стояли в недоумении, но тут наш неутомимый бывалый Леня первым пришёл в себя. Он поднял курицу, отряхнул от пыли и деловито сказал:
— А что? Мясо есть мясо. Отбегала своё — теперь на шашлык пойдёт.
Идея, как ни странно, всем понравилась.
— Вот и на рынок не надо, — оживился Леня. — Выпивка с собой, зелень у вас на грядках, мясо само под колёса пришло. День складывается удачно. Все согласились и поспешили рассесться по салонам, чтобы уже не терять время.
Старуха стояла у своей покосившейся изгороди и загадочно улыбалась беззубым ртом.
— Доброй дороги! — кричала она нам вслед. — Приезжайте ещё! Милости просим!
Когда машины подняли пыль, её согбенный силуэт с поднятой рукой ещё долго маячил в зеркале заднего вида.
— Слушай, а сколько ты ей дал? — спросил Леня, едва мы отъехали.
— Точно не знаю. По-моему, всё, что было в бумажнике.
— Всё? — он скривился. — Там же наши деньги на закупку были!
— Ну да.
Леня присвистнул:
— Дороговастенький шашлычок получается. На эти деньги кур пять купить можно.
— Да ладно тебе, — сказал я. — Всё хорошо закончилось. А если бы вместо курицы бабка выбежала?
— Может, так дешевле бы вышло, — пробурчал Леня.
– Да ладно тебе, все хорошо, что хорошо кончается, чего причитаешь! – попытался утешить его я, садясь в машину.
К вечеру мы добрались до нашей деревни. Дом встретил нас запахом яблоневого сада, нагретых досок и свежескошенной травы. Компания разбрелась кто куда, чтобы подышать свежим воздухом где-нибудь в тенечке и насладиться деревенской тишиной и благостью: Леня тут же увёл манекенщиц за околицу, отец занялся хозяйством, а я взялся за стряпню. Готовить я любил и считал себя в этом деле человеком небезнадёжным.
Первым делом я принялся общипывать, опаливать и потрошить курицу, чтобы замариновать из нее шашлычок.
Сначала всё шло нормально. Но когда дошло до разделки, меня начали одолевать подлые сомнения. Желудок у птицы был битком набит зерном, будто её перед смертью специально откормили до отказа. А мясо резалось так, словно я пытался кромсать старую резиновую подошву.
— Домашняя птица, — успокаивал я себя. — Не бройлер. Промаринуется — будет нежной.
Я залил куски уксусным маринадом, щедро сыпанул лука, перца, соли и оставил всё это дело доходить до кондиции.
Вечером, под развесистыми яблонями, мы развели костёр, накрыли стол. На скатерти появились огурцы, редиска, зелень, картошечка с пылу с жару, молоко от шепелявого деда и яйца от дяди Коли «Ерш твою медь», который уже успел наведаться и совершить привычный натуральный обмен на водочку.
Оставалось главное — шашлык.
Но уже когда я нанизывал курицу на шампуры, стало ясно: дело плохо. Куски сопротивлялись, скрипели под ножом и держались так упорно, будто задались целью не сдаваться даже после смерти. Пуская слюну в предвкушении шашлыка, гости уже поднимали бокалы и звонко чокались за то, за се. И лишь я, томимый нехорошим предчувствием, косо поглядывал на тлеющие угли и постоянно подливал маринад на куски мяса, медленно вращая шампуры и теша себя последней надеждой на чудо.
— Ничего, — сказал я больше себе, чем остальным. — На углях дойдёт.
Не дошло.
Первая же проба стала моим полным Ватерлоо. Гости, уже разгорячённые выпивкой и аппетитом, вцепились зубами в шашлык — и замерли. Потом начали жевать. Потом бороться. Потом уже просто молча тянуть мясо изо рта, как сапожную дратву.
Леня держал кусок на вилке и смотрел на него с мрачным уважением.
— Да, — сказал он наконец. — Похоже, курице и так недолго оставалось.
За столом засмеялись.
— Последнюю кормилицу задавили! — ехидно протянул он старухиным голосом. — Кормилица, мать её!
В тихих сполохах вечернего костерка я вспомнил её красные глаза, дрожащие руки, ловко пересчитывающие купюры, загадочную улыбку у изгороди — и нехорошая догадка впервые шевельнулась во мне.
Но вечер всё равно удался. Шашлык оказался несъедобен, зато картошка, яйца, огурцы и водка спасли положение. Гуляли шумно и разошлись спать только с первыми петухами. Все спали, как убитые -- бурный день, деревенский уют и свежий воздух сделали свое дело!
На следующий день, отоспавшись и насладившись деревенской благостью, мы к вечеру засобирались обратно в Москву. Одна из манекенщиц предложила по пути снова заехать к шепелявому деду — купить молока с собой.
Сказано — сделано.
Дед встретил нас всё в той же кепке, всё с той же беломориной. Пока бабка наливала молоко, у нас завязался разговор. Слово за слово, в беседе вдруг всплыл вчерашний эпизод с курицей.
Услышав нашу историю, дед сначала нахохлился, потом покраснел от напряжения, а потом вдруг прыснул старческим скрипучим смехом. Его так разобрало, что он согнулся пополам, кряхтел, визжал и вытирал слёзы кулаком.
— Клавка! — закричал он в дом. — Клавка, иди фщуда! Ой, не могу! Пофлушай, фто Зинка Купчиха опять учудила!
Бабка выбежала на крыльцо, думая, что случилось что-то страшное.
— Она им фстарую курицу подфсунула! — задыхаясь от смеха, выговорил дед. — Которой и так помирать! Вот фзараза! Накормит фстарых кур до отвала, фтобы те еле ползли, дождётфся, пока мофсквичи поедут, да пинка ей под зад — лети, родимая!
Бабка всплеснула руками и тоже засмеялась.
— А эти вифслоухие и попадаютфся! — продолжал дед, едва держась на ногах. — Ой, не могу! Вот баба-фзараза! Одним фсловом — Купчиха!
Он ещё не успел отдышаться, как на другом конце деревни вдруг отчаянно завизжали тормоза. Раздалось кудахтанье, шум, какая-то возня — и через мгновение привыкшую к переполохам деревню пронзил уже знакомый душераздирающий вопль:
— Последнюю кормилицу задавили! На кого ж ты меня остави-и-и-ла-а! -- пронзило привыкшую к переполохам Купчихи деревню.

Дед схватился за живот и повалился на лавку.
— Пошла, родимая, фснова кормитьфся! — прохрипел он сквозь смех.
А мы стояли посреди двора с трёхлитровой банкой молока и наконец понимали, что в этой деревне кормилицей была не курица.