Я слышал, как молчит картина

Пигментные кляпы забиты в гортань полотна.
И масляный лак перекрыл кислород для созвучий.
Здесь глухо кипит, не достигнув шершавого дна,
надорванный голос, застрявший в палитре тягучей.
Свинец ослепляет не глаз - он блокирует слух,
а умбра ложится на холст, как тяжелая вата.
Я слышал, как корчится там нерастраченный дух,
как стонет фактура, что в рамки жестоко зажата.
Сквозь сеть кракелюра, сквозь жесткий грунтовой нарост
пробиться не может ни стон, ни синкопа, ни ропот.
Застывшая кисть, как глухой, перебитый помост,
обрушила в бездну чужой, неродившийся топот.

Молчанье искусства - не вакуум, а прессинг и жгут.
Казеиновый клей, как тиски, пережал сухожилья.
В густом терпентине фантомные ритмы гниют,
и в крошево стерты размаха незримые крылья.
Ты думал, что замерший штрих - это финиш броска?
О нет, это пик, это вжатая в стену пружина!
Где каждая линия, словно курок у виска,
звенит в ожиданьи слепого, шального почина.
Оттенки скрипят, как канаты на мачте в шторма.
Лессировка дрожит, маскируя предельное гетто.
Картина сошла от своей немоты без ума,
глуша децибелы в густой амальгаме сюжета.

Но этот надрыв, замурованный в мертвый рельеф,
вдруг бьет по сетчатке, ломая законы обзора.
Он ввинчен в зрачок, как глухой, торжествующий гнев,
сдирающий маску с немого, слепого террора.
Искусство не терпит сочувствия. Глядя в упор,
оно препарирует зрителя, словно анатом.
Крадет твой язык, как расчетливый, опытный вор,
и делает выдох твоим же свинцовым закатом.
Я шаг отступил, но язык онемел до корней.
Я силился крикнуть, но выдавил только золу.
Холст не был немым. Он питался гортанью моей.
И это я был пригвожден на багете в углу.