22 июня. Последнее мирное воскресенье

Ещё не дрогнул воздух на рассвете, 
Ещё не вздрогнул мир от чёрных крыл, 
И спали тихо взрослые и дети, 
И тёплый ветер в ставни лёгкий плыл. 

Ещё не знали улицы и крыши, 
Что этот день войдёт уж в календарь, 
Что станет болью, памятью, как свыше 
Наложенный на целый век янтарь. 

Обычный день. Воскресный. Летний. Ясный. 
Из сада тянет яблоком, травой. 
И кажется: весь мир такой прекрасный, 
Такой простой, домашний и живой. 

Страна ещё живёт привычным кругом, 
Гудит вокзал, завод не ждёт беды, 
И люди, просыпаясь друг за другом, 
Глядят в окно на отблеск слободы. 

В домах уже звенят ножи и чашки, 
На кухнях закипает самовар, 
Сушатся на верёвках детские рубашки, 
И солнце льёт на крыши свой пожар. 

Мальчишка просит: «Папа, в зоопарк бы!» 
Девчушка бантик белый завязав, 
Смеётся звонко, кружится у лавки, 
Ни горя, ни разлуки не познав. 

Кто собирался ехать в гости к брату, 
Кто к тёще — на пирог и разговор, 
Кто, чуть стесняясь, гладил виновато 
Пиджак для самой главной встречи, в двор. 

Кто шёл на стадион — болеть за наших, 
Свисток судьи заранее любя, 
И не было ещё на лицах павших 
Той сдержанной печали бытия. 

Кто торопился к речке на купанье, 
Кто удочку чинил ещё с зари, 
Кто строил на сегодня планы: 
Кино, качели, танцы до зари. 

Кто нес цветы на первое свиданье, 
Шепча в уме признания свои, 
И весь его огромный мир в сиянье 
Сходился к слову, к взгляду, к «позови». 

Кто думал: «Надо съездить бы к соседям», 
Кто: «Надо детям книжку дочитать», 
Кто: «После обеда сходим, может, к тёте?», 
Кто: «Хорошо б на даче ночевать». 

Их было столько — всех не перечислишь, 
Огромная страна, людской прибой. 
Более двухсот миллионов жизней 
Дышали этим утром, как одной. 

Они ещё не ведали, не знали, 
Что время вдруг сорвётся под откос, 
Что карты, планы, письма и медали 
Сойдутся в грохот бомб и стук колёс. 

Что очень скоро станет не до отдыха, 
Не до футбола, парка и гостей, 
Что летний день, такой прозрачный, кроткий, 
Вдруг обернётся чередой смертей. 

Что каждому — и старому, и юному, 
И горожанину, и простому жителю села — 
Судьба поднимет чашу неразумную, 
Где горечь до последней капли зла. 

Что кто-то станет воином в шинели, 
С винтовкой и в пыли на дальних рубежах, 
А кто-то — тем, кто вынесет метели 
Военных зим и тысячи ночей. 

Что кто-то будет ранен под Смоленском, 
Под Киевом или под Ржевом, у реки, 
И кровь его на клевере 
Окрасят навсегда войны шаги. 

Что кто-то не вернётся из атаки, 
Останется в безвестности полей, 
Где только ветер, тучи да овраги 
Хранить сумеют шёпот матерей. 

Что кто-то станет беженцем усталым, 
С ребёнком и скудным узелком, среди дорог, 
И будет ночь казаться слишком малой, 
А день — как нескончаемый ожог. 

Что кто-то встанет в очередь блокадную, 
За пайкой хлеба в ледяной рассвет, 
И выучит, как стойкость беспощадную 
Несёт в себе почти угасший свет. 

Что кто-то — узник лагеря, неволи, 
Где имя заменяют на клеймо, 
Где даже слёзы высыхают вскоре, 
Чтоб не застыть кристаллом на щеке. 

Что кто-то станет партизаном в чаще, 
Где мрак лесной и тайная тропа, 
Где каждый шаг и точен, и дрожащий, 
Но за спиной — сгоревшая родимая изба. 

Что кто-то пропадёт в плену, в бессилье, 
Но в сердце не опустит отчий дом, 
И сквозь колючку, голод и насилье 
Сбережёт лицо, не став рабом. 

Что кто-то — сирота в чужой шинели, 
В большом пальто, не по росту плечам, 
Где детство оборвётся на неделе, 
Оставив горе безутешным матерям. 

Что кто-то, потеряв и дом, и ноги, 
Вернётся, опираясь на костыль, 
И долго будут пыльные дороги 
Ему напоминать военный пыл. 

Что ей предстоит пройти сквозь ад полей,
Где кровь и снег, где грохот батарей.
И хрупкими руками, позабыв свой страх,
Она спасёт десятки жизней на весах.

Что кто-то станет связной и разведчицей, 
Невидимою тенью у врага, 
И, улыбнувшись, будто бы беспечною, 
Смерть обойдёт её у самого шага. 

Что кто-то будет рыть окопы ночью, 
Ковать победу у станка без сна, 
И только сердце, стиснутое прочно, 
Поймёт, какою стала тишина. 

Что кто-то хлеб последний отдавая, 
Спасёт чужого, как родную кровь, 
И, ничего взамен не ожидая, 
Докажет, что сильнее смерти лишь любовь. 

Что кто-то станет письмами из фронта, 
Тонюсенькой полоской на столе, 
Где между строк — и дым, и линия горизонта, 
И слово «жив» — как солнце на земле. 

Что кто-то будет ждать у каждой двери, 
У каждого звонка вздрагивать в тиши, 
Учиться жить одной лишь силой веры, 
Чтоб не рассыпаться на медные гроши. 

Что кто-то похоронку, как лавину, 
Примет в июль, в октябрь или в декабрьский снег, 
И с нею вдруг состарится вполвека 
За один день, один только разбег. 

Что кто-то вынесет лихие годы, 
И с ними — холод, голод, дым и гарь, 
И будет мерить жизнь уже не модой, 
А тем, кто жив и кто рядом, как алтарь. 

Но это всё — потом. Пока — воскресный 
Спокойный день распахнут настежь в сад, 
И мир ещё естественный и честный, 
И небо не предвещает канонад. 

Пока ещё в трамвае спорят шумно 
О ценах, о погоде, о кино, 
И кажется нелепым, даже трудно 
Подумать, что беда уже стучит в окно. 

Пока ещё умытые вокзалы 
Провожают отпускников в пути, 
Пока ещё на пристани усталой 
Матрос кричит: «Поторопись и отойди!» 

Пока ещё в газетах мирным тоном 
Идут статьи о жатве и труде, 
И школьник, утомлённый стадионом, 
Заснул на лавке, палкой чертя след. 

Пока ещё никто не шепчет: «Срочно!», 
Никто не знает слов «эвакуация» и «фронт», 
И жизнь течёт размеренно, точно, 
Как будто у неё бессмертен контур, свод. 

Пока ещё не плачут у калиток, 
Не машут вслед военным эшелонам, 
Не считывают горе по открыткам, 
Не молятся дрожащим почтальонам. 

Пока ещё не стынут в братских ямах, 
Не жгут деревни, не темнеет снег, 
Не ищут дети матерей в руинах, 
Не рвётся на куски привычный век. 

Пока ещё все живы в этом утре — 
И те, кто будет первым, и кто — вслед, 
Кто завтра встретит гром на перепутье, 
И кто оставит в памяти свой след. 

Пока отец сажает сына на плечи, 
Чтоб тот увидел площадь и сирень, 
Пока мать платье дочке гладит к встрече, 
Ещё не зная, как недолог этот день. 

Пока влюблённый мнётся у ограды, 
Пока подружки шепчут у окна, 
Пока смеются, будто так и надо, 
И юность так бесконечно влюблена. 

Пока старик в саду чинит калитку, 
Пока соседка кличет кур домой, 
Пока в селе ведут коров по лугу прытко, 
И пахнет тёплой пылью и землёй. 

Пока на дачах режут хлеб к обеду, 
Пока на кухне режут лук и сыр, 
Пока ещё не требуют: «К Победе!» 
Ни кровь, ни сталь, ни терпкий горький мир. 

И только время, будто бы незримо, 
Уже стоит за тонкою чертой, 
Уже несёт над спящею страною 
Свинец, огонь, разгром и смертный вой. 

Ещё минута — и слова иные 
Ворвутся в дом, как пламя из трубы, 
И все мечты, по-летнему простые, 
Сомкнутся с беспощадностью судьбы. 

Ещё мгновенье — и страна проснётся 
Не от будильника, не от шагов во дворе, 
А от того, как чёрным эхом рвётся 
Война на самом первом рубеже. 

И всё, что было малым и домашним — 
Кувшин на полке, ленточка в косе, 
Становится внезапно самым важным 
В своей незащищённой красоте. 

И все они — кто думал о футболе, 
О зоопарке, о гостях, о дне, 
Окажутся в кольце железной боли, 
На страшной, беспощадной глубине. 

Они пойдут — не зная слова «подвиг», 
Но совершая подвиг каждый час, 
Когда от взрыва, голода и скорби 
Не отвести своих усталых глаз.

Они пройдут сквозь пепел и разлуку, 
Сквозь лагеря, сквозь оккупаций мрак, 
Сквозь похоронки, холод, кровь и муку, 
Сквозь всё, что превращало жизнь в овраг. 

Они поднимут знамя над руиной, 
Поднимут хлеб на выжженной земле, 
И будут жить с достоинством единым, 
Как будто свет несут в кромешной мгле. 

Они — ещё не воины сегодня, 
Не ветераны, не герои книг, 
Они ещё — простые люди, вроде 
Любых людей, чей путь земной велик. 

Но очень скоро каждый будет вписан 
В огромную, трагическую быль: 
Кто золотом, кто кровью, кто-то списан 
На вечный сон под полевой ковыль. 

И будут среди них и победившие, 
И те, кто не дошёл один лишь шаг, 
И без вести пропавшие, и выжившие, 
И те, кто пал, но не сложил кулак. 

И будут ветераны — седовласые, 
С медалями, как с памятью в груди, 
И будут вдовы — тихие, безгласные, 
С глазами, где метели впереди. 

И будут дети тех, кто не вернулся, 
Учить по фотографиям черты, 
И каждый дом, который не согнулся, 
Хранить их голоса и их мечты. 

И будет май. И будет свет Победы. 
И будет мир, добытый на крови. 
Но до него — немыслимы и беды, 
И миллионы судеб на разрыв. 

Но это всё ещё сокрыто где-то 
За этой тёплой утренней зарёй, 
Где воскресенье дышит тихим светом, 
Где человек ещё вполне живой. 

Он строит день. Он к вечеру вернётся, 
Он думает. Он шутит. Он спешит. 
И небо над страной ещё смеётся, 
И хлеб в ладонях тёплый не дрожит. 

Он не герой пока. И не свидетель 
Того, что перевернёт века. 
Он просто человек на этом свете, 
С обычной жизнью, полной молока, 

Полной дорог, забот, надежд и смеха, 
Письма родным и планов на июль, 
И кажется, что далеко помеха, 
И кажется, что вечен летний ульй. 

Но в том и суть той страшной, горькой даты, 
Что в самый обыкновенный, мирный час 
Вдруг делаются Родиной солдаты 
Из тех, кто просто жил средь нас. 

Из тех, кто шёл на встречу и на рынок, 
Кто мяч ловил, кто вёз детей гулять, 
Кто гладил платье, кто чинил ботинок, 
Кто собирался просто отдыхать. 

И потому так больно помнить это: 
Не только гром орудий и штыки, 
А то, как мирно начиналось лето, 
Как беззащитны были васильки. 

Как жизнь была проста и человечна, 
Как пахли сад, черёмуха и дождь, 
И как внезапно в память лег навечно 
Тот день, когда пробрало тело дрожь. 

22 июня. Утро. Воскресенье. 
Последний мирный вдох большой страны. 
Ещё не знают люди о спасенье, 
О цене хлеба, крови, тишины. 

Ещё не знают матери и дети, 
Что станут ждать, терять и хоронить, 
Что им придётся в самом страшном свете 
Не просто жить — а выстоять и жить. 

Ещё не знают юноши у клёна, 
Что очень скоро им идти в шинель, 
Что будет путь — от дома до вагона, 
От поцелуя — в порох и метель. 

Ещё не знают девочки у речки, 
Что станут медсёстрами среди огня, 
Что белый бинт, как белые колечки, 
Свяжет их юность с чёрным ликом дня. 

Ещё не знают старики и вдовы, 
Ещё не знают школьники во сне, 
Что мир вот-вот сорвётся в век суровый, 
Где имя Родины звучит в огне. 

Но мы-то знаем. Потому и слышим 
В том воскресенье не один покой, 
А как за светлой тишиною дышит 
Грядущий бой — огромный и людской. 

И потому над этой мирной датой 
Склонимся сердцем, памятью, судьбой: 
Перед детьми, ушедшими в солдаты, 
Перед страной, вставшей на смертный бой. 

Перед всем теми, кто в то утро лето 
Ещё делил на мелочи, любя, 
Не зная, что уже шагает где-то 
Война, чтоб испытать их и себя. 

И в этом — величайшее начало 
И величайшая народная беда: 
Страна не выбирала — но встала, 
И выстояла раз и навсегда. 

Так пусть же помнит каждое жилище, 
Каждый июнь, сирень и солнца круг, 
Что мир — не данность, а бесценная добыча 
Из миллионов жертв, потерь и мук. 

Что в то воскресное, обыкновенное утро, 
Где кто-то звал детей и резал хлеб, 
Уже решалась будущность огромной 
Страны, которой предначертан свет Побед. 

И потому, когда приходит лето, 
Когда воскресный колокол звенит, 
Мы вспоминаем то простое утро, 
Которое в веках огнём горит. 

Не только день начала — день прощанья 
С беспечной, довоенною судьбой, 
Но день, когда из мирного молчанья 
Поднялся народ, чтоб заслонить собой 

И дом, и мать, и поле, и дорогу, 
И детский смех, и песни у окна, 
И право человека верить Богу, 
И право просто жить, когда весна. 

22 июня. День, когда не знали. 
День, когда ещё смеялись во дворе. 
День, когда сердца ещё мечтали 
О том, что не исполнилось в судьбе. 

И потому он в памяти не меркнет, 
Как самый страшный поворот пути: 
Ведь всё великое в народе крепнет, 
Когда уже нельзя назад уйти. 

Из воскресенья — в пламя и в бессмертье, 
Из мирных планов — в подвиг и в беду, 
Из тишины — в историю столетий, 
Где павшие навеки на посту. 

И если слушать очень-очень долго 
То утро сквозь десятки мирных лет, 
То можно различить: смеются дети, 
Стучит трамвай, в окне струится свет. 

И можно различить: зовут на ужин, 
Скрипит калитка, радио молчит, 
И мир ещё не ранен, не разрушен, 
И человек ещё не знаменит. 

Но через миг проснётся век железный, 
И все они шагнут в его огонь — 
Чтобы потом сказать потомкам честно: 
«Мы отстояли небо и ладонь. 

Мы отстояли хлеб, любовь и память, 
Мы отстояли право жить без зла». 
А в это утро — только солнце в раме, 
И тень от вишни падает с угла. 

Так пусть же длится в стихе это мгновенье, 
Пока ещё не грянул первый гром: 
22 июня. Воскресенье. 
В это время бахнул первый гром.