Пленка непроявленных дней

Бромид серебра отторгает инъекцию света.
Желатин ссыхается в черный, глухой монолит.
Тугая кассета заклинена в чреве кювета,
где плотный, невызревший, мертвый осадок кипит.
Здесь свернуты сутки, что так и не вышли наружу,
закручены в жесткий, не терпящий фальши рулон.
И если вспороть этот кокон, сорвавшийся в стужу,
он вспыхнет от воздуха, скомкан и пережжен.
Вслепую, на ощупь, зубцы разрывают фаланги,
а кадры слипаются в слизкий, зияющий тромб.
Слепой препаратор, во мраке меняющий шланги,
готовит растворы для внутренних, медленных бомб.

Тиосульфат ледяной, но реакция требует желчи.
Пинцет достает из кюветы сырую тесьму.
Там вместо событий - лишь пятна, что делаясь мельче,
вгрызаются в плотную, сбитую в ком бахрому.
Окисленный барий не выстроит заново зданий,
окраин, куда не ступала твоя пятерня.
И этот нитрат, почерневший от долгих скитаний,
заменит тебе хронологию Судного дня.
Ты прятал фрагменты от резкого, грубого всплеска,
вбивал их в подкорку, спасая от чуждого рта.
Теперь посмотри на просвет: там, где мыслилась фреска
сплошная, прожженная щелочью немота.

Под красной вольфрамовой нитью, мерцающей криво,
ты видишь, как сохнет на ленте тяжелая взвесь.
Непрожитый день избегает глазков объектива,
сбиваясь в тугой целлулоид, стирающий «здесь».
Трагедия не в светофильтрах, разбитых с размаха,
не в том, что твой кадр был жестоко растоптан толпой.
Ты умер от светобоязни. От пошлого страха,
ни разу не выбравшись в фокус под вспышкой слепой.
И тот лаборант, подводящий итоги износу,
швырнет эту пленку в кислотный, дымящийся таз.
Ты даже не стерт. Ты никем не приравнен к вопросу.
Непрожитый контур, ни разу не вскинувший глаз.