Исповедь психиатра-материалиста

Предисловие: диагноз без пациента

В 1880 году в Черниговской семинарской библиотеке хранились рукописи архимандрита Фотия, перешедшие туда после смерти почтенного Филарета Гумилевского. Среди них была автобиография — три книги, исписанные мелким, торопливым почерком, где человек, считавший себя орудием Божьего промысла, излагал историю своей жизни и борьбы за православие.

Спустя годы, в конце XIX века, к этим рукописям обратился Владимир Фёдорович Чиж — один из самых известных русских психиатров своего времени, профессор, автор блестящих психологических портретов исторических деятелей. Результатом его работы стала книга «Психология фанатика. Монах Фотий Спасский» — исследование, которое должно было, по замыслу автора, приподнять завесу над тайной фанатизма.

Однако, читая эту книгу, мы сталкиваемся с парадоксальным явлением. Психиатр, вооружённый методами материалистической науки, берётся за анализ личности, которую он никогда не видел, не беседовал с ней, не наблюдал в клинических условиях. Он делает выводы о душевном складе человека на основании текста, написанного в иной культурной среде, иной эпохе, по иным законам. Он навешивает ярлыки — «типичный фанатик», «психопат», «недоразвитое нравственное чувство», — но в этих ярлыках отражается не столько личность Фотия, сколько мировоззрение самого диагноста.

Это не исследование. Это — исповедь. Исповедь человека, который, взявшись судить другого, поневоле обнажает собственные глубинные противоречия, собственные догмы и собственные слепые пятна. Чиж, как и его пациент, оказывается заложником своей системы убеждений — системы, которая, как он сам пишет, «понимание этих лиц доступно далеко не всем». Но доступно ли ему самому?

Глава 1. Ограниченный ум и глубокие впечатления

Эпиграфом к своей книге Чиж ставит слова Мальбранша: «Первый недостаток этих людей — ограниченный ум, и он тем ограниченнее, чем глубже впечатления, получаемые их мозгом от самых незначительных предметов. Второй недостаток в том, что они визионеры, но визионеры не явные, и распознать их довольно трудно; большинство людей не считает их визионерами, и лишь ясные и просвещённые умы замечают, что этими людьми управляют иллюзии и заблуждения, порождаемые их воображением».

Чиж видит в этих словах точное описание Фотия. Но, вчитываясь в его собственный текст, мы обнаруживаем, что это описание в равной степени приложимо к самому психиатру. Ограниченный ум — как иначе назвать категоричность, с которой Чиж отвергает всё, что не укладывается в его диагностическую схему? Глубокие впечатления от самых незначительных предметов — как иначе оценить то внимание, с которым он разбирает детские воспоминания Фотия, делая из них выводы о психическом расстройстве? Визионерство — как иначе назвать убеждённость в том, что он, не видевший Фотия, может поставить ему диагноз?

Чиж пишет, что «изучение личности этого типического фанатика облегчается тем, что Фотий жил сравнительно недавно». Но жив ли был Фотий для Чижа? Для психиатра Фотий — это не человек, а текст. Не личность, а симптом. Не живая душа со своей историей, болью и выбором, а «крайне редкий документ», который можно препарировать, как труп на анатомическом столе.

Ирония судьбы: Чиж критикует поклонников и противников Фотия за пристрастность, но сам не замечает, как его собственный метод — клиническая редукция — превращает историческую личность в диагноз. «Поклонники изображают фанатиков героями, приписывают им всевозможные добродетели; противники, наоборот, описывают их как обманщиков и дураков». А психиатры, по мысли Чижа, — объективны. Они видят истину. Они — те самые «ясные и просвещённые умы», о которых писал Мальбранш.

Но что, если и сам Чиж не избежал той же ловушки? Что, если его «объективность» — это всего лишь ещё одна форма пристрастности, только замаскированная под научную беспристрастность?

Глава 2. В поисках патологии: от наследственности к диагнозу

Чиж начинает свой анализ с наследственности. «Относительно здоровья родственников Фотия нам известно, что его дед по отцу страдал падучей болезнью (эпилепсией), отец Фотия злоупотреблял спиртными напитками». Это — классический подход психиатрии того времени: искать корни патологии в родовом проклятии, в вырождении. Дед-эпилептик, отец-пьяница — и вот уже внук «типический фанатик».

Но Чиж сам вынужден признать, что «с уверенностью нельзя сказать, что отец Фотия был пьяница: он настойчиво стремился дать своим сыновьям хорошее образование». Признание, которое разрушает всю конструкцию, — но Чиж не отказывается от неё. Он продолжает искать признаки патологии, даже когда факты противоречат его схеме.

«Несомненно, что Фотий развивался быстро и уже в раннем детстве отличался от своих сверстников». Это должно было бы насторожить исследователя. Быстрое развитие, ранняя сосредоточенность, интерес к духовным вопросам — в иной системе координат это могло бы быть признаком одарённости, а не патологии. Но Чиж видит только болезнь. Он не задаётся вопросом: а что, если Фотий был не «психопатом», а просто человеком с иной структурой личности, иной системой ценностей, иным способом восприятия мира?

Чиж пишет, что Фотий «не был похож на своих сверстников, искал уединения, жил своей внутренней жизнью, не мирился с окружающей его действительностью». И это, по мнению психиатра, — симптом. Но разве не так ведут себя многие одарённые люди, особенно в юности? Разве не так описывают детство святых в житийной литературе? Разве не так начинался путь многих подвижников?

Чиж не учитывает культурного контекста. Он не понимает, что в среде, где вырос Фотий, аскетизм, пост, уединение были не патологией, а нормой, даже идеалом. Он измеряет Фотия по шкале светской, материалистической психологии XIX века — и находит отклонения. Но эти отклонения — лишь следствие того, что мерка не подходит к измеряемому объекту.

Глава 3. Сосредоточенность на «я» или служение идее?

Один из ключевых тезисов Чижа — что Фотий «всецело поглощён одной руководящей идеей, всецело занят одной мыслью и ничем другим не интересуется». Он «не имел друзей, не имел привязанностей». Он «сосредоточен на собственном „я“». Он «безучастен к судьбе Родины» — ибо в автобиографии нет упоминаний об Отечественной войне 1812 года.

Но посмотрим на это иначе. Фотий был человеком, который выбрал путь служения — служения Богу, Церкви, истине, как он её понимал. Его сосредоточенность — не эгоцентризм, а аскетический идеал. Его отказ от дружбы — не холодность, а монашеское отречение от мира. Его «безучастие» к событиям 1812 года — не чёрствость, а глубокая погружённость в свою внутреннюю жизнь, которая для него была важнее внешних бурь.

Но Чиж не может этого увидеть. Для него духовная жизнь — это либо норма (и тогда она должна быть похожа на его собственную), либо патология. Фотий не вписывается в норму — значит, он болен.

Особенно ярко это проявляется в трактовке видений Фотия. «Фотий весьма живо и подробно описывает смерть своей матери, прощание с ней... он говорит, что видел нечто дивное, света сияние окрест её». Для Чижа это — галлюцинация, «визионерство», патологический симптом. Для верующего человека — это мистический опыт, Божья благодать. Чиж не допускает даже мысли о том, что этот опыт мог быть подлинным — не в клиническом, а в духовном смысле.

Глава 4. Деспотизм и властолюбие — или служение и авторитет?

Чиж многократно подчёркивает «крайнюю самоуверенность и нетерпимость» Фотия, его «громадное властолюбие». Фотий, по мнению психиатра, «не любил людей», «не снисходил к человеческим слабостям», «не хотел утешать горюющих».

Здесь особенно видны те самые «глубокие впечатления от самых незначительных предметов», о которых писал Мальбранш. Чиж находит один факт — дружбу Фотия с Аракчеевым — и делает из него далеко идущие выводы. «Бессердечие, подлость Аракчеева были общеизвестны, и все искренно ненавидели этого временщика; только один убогий Фотий... водил дружбу с Аракчеевым, искренно восторгался этим нравственным уродом».

Но что, если Фотий ценил в Аракчееве не его «подлость», а его преданность государю, его энергию, его готовность служить? Что, если его «дружба» была не моральной поддержкой злодея, а политическим союзом для достижения высшей цели — борьбы с «ересями» и «тайными обществами»? Чиж не допускает такой мысли — для него Фотий либо святой, либо злодей. И поскольку святым он быть не может (он же необразован, ограничен, самоуверен), то он — злодей.

Но ведь в жизни всё сложнее. Фотий сочетал в себе искреннюю веру и политическую расчётливость, аскетические подвиги и честолюбие, служение идее и деспотизм. Это делало его человеком — живым, противоречивым, не сводимым к простой формуле. Чиж же сводит — и в этом его главная ошибка.

Глава 5. Неспособность к науке — или иной тип мышления?

Чиж настаивает на том, что Фотий был «неспособен к научной деятельности», что «все произведения Фотия свидетельствуют о плохой подготовке, о неспособности к объективному мышлению, о слабых познаниях и громадной самоуверенности». Неоконченное образование в Духовной академии подаётся как доказательство его ограниченности.

Но позволим себе усомниться. Фотий был законоучителем Второго кадетского корпуса — должность, которую не доверяли бы человеку, совершенно неспособному к обучению. Он был настоятелем Юрьева монастыря — одного из древнейших и значимых монастырей России. Он вёл переписку с митрополитами, с императором, с влиятельнейшими людьми эпохи. Его автобиография, при всей её стилистической тяжеловесности, является памятником исторической и литературной мысли.

Фотий был не «неспособен к науке» — у него был иной тип мышления. Не абстрактно-аналитический, а конкретно-образный, не рациональный, а интуитивный. Он мыслил не формулами и доказательствами, а образами и символами. В эпоху, когда наука и рациональность становились главными ценностями, такой тип мышления казался «отсталым». Но это не значит, что он был «болезненным».

Чиж, как добросовестный материалист, не может понять человека, который говорит на языке символов, видений и пророчеств. Он переводит этот язык на язык симптомов — и получает «патологию». Но так ли уж научен его собственный метод?

Глава 6. Отношения с женщинами: власть или видоизменённое влечение?

Отдельного внимания заслуживает то, как Чиж трактует отношения Фотия с женщинами, особенно с графиней Орловой-Чесменской. Он допускает, что «может быть, у Фотия и был не сознаваемый им особый интерес к слабому полу, как видоизменённое половое стремление». Отношения с графиней описываются как «пассивизм» с её стороны и «грубый деспотизм» с его, основанные на «видоизменённом любовном влечении».

Здесь Чиж особенно ярко демонстрирует свой метод — навешивать клинические ярлыки на то, что не понимает. Он не может допустить, что женщина может подчиняться духовному авторитету из искренней веры, а не из «видоизменённого полового влечения». Он не может представить, что аскетический идеал может быть привлекательным сам по себе, без скрытых сексуальных подтекстов.

Чиж пишет: «Едва ли кто решится утверждать, что графиня Орлова могла бы также подчиняться женщине, как она подчинялась Фотию». Но почему? Почему духовное руководство обязательно должно быть связано с полом? Почему авторитет может быть только мужским? Чиж мыслит в рамках своей эпохи — викторианской, подавленной, одержимой сексуальностью, которую она же и отрицает. Он видит секс везде — даже там, где его нет.

А что, если графиня Орлова видела в Фотии не мужчину, а духовного отца? Что, если её подчинение было не рабством, а послушанием — добровольным, осознанным выбором верующей души? Чиж не допускает такой возможности — его мир слишком прост для такой сложности.

Глава 7. Зеркало, в котором отражается диагност

В конце книги Чиж приходит к выводу, что Фотий был «типическим фанатиком» — ограниченным, властолюбивым, бессердечным, неспособным к развитию. Но, возможно, самым ценным в этой книге является не диагноз, который Чиж ставит Фотию, а то, что этот диагноз говорит о самом Чиже.

Вглядимся в зеркало, которое держит психиатр. В нём отражается человек, который видит мир только через свою профессиональную призму. Человек, который не может допустить, что за пределами его системы координат существует иная логика, иная истина. Человек, который судит других по себе — и находит их «больными», потому что они не такие, как он.

Чиж — такой же фанатик, как и Фотий. Только его фанатизм — научный. Он так же одержим своей идеей, так же нетерпим к инакомыслию, так же уверен в своей исключительной правоте. Он, как и Фотий, считает себя одним из «ясных и просвещённых умов», способных распознать «неясные патологические явления» у других. Но видит ли он себя?

Эпилог: диагноз без врача

Фотий и Чиж — две стороны одной медали. Один — верующий, убеждённый в своей божественной миссии, не признающий иной истины, кроме своей. Другой — учёный, убеждённый в своей научной правоте, не признающий иной истины, кроме своей. Они смотрят друг на друга из разных эпох, но их взгляды пересекаются. И в этой точке пересечения — тишина. Непонимание. Взаимное отрицание.

Чиж пишет, что «изучение личности этого типического фанатика облегчается тем, что... борьба, в которую участвовал Фотий, — уже достояние истории». Но борьба, в которую участвовал Чиж, — борьба материалистической науки против «мракобесия» — ещё продолжается. И в этой борьбе проигрывает тот, кто видит в человеке только объект, только симптом, только диагноз.

Исповедь психиатра — это история о том, как учёный, пытаясь понять другого, невольно раскрывает себя. Это история о том, как догма — любая догма, религиозная или научная — ослепляет и отдаляет от истины. И это история о том, что подлинное понимание начинается не с диагноза, а с признания собственного незнания, собственной ограниченности, собственной человеческой уязвимости.

Чиж так и не увидел Фотия. Он видел только своё отражение в зеркале его текста. И, возможно, это — самое печальное в его книге.