Лучшее - 4

Броуновское

Осенне-медленно шагать
Домыслий и околиц мимо,
Лететь, как завещал Шагал,
Во мраке без дневного грима.
Хранить осколок пустоты,
Пусть виноватых ищет Герцен.
Чураясь дивной красоты,
Не выдавая индульгенций.
И в айболита не играть,
Оставить то, что не чинимо.
Чужие лабиринты сна,
Где минотавры -
мимо, мимо....
Там, где Луны висит оскал,
В ночные пустоши ощерясь,
Младенцем помнить у соска
Уют Платоновой пещеры.
Но холодеют налегке
От холода сквозного пальцы,
И где бы ни был ты, и кем -
Останешься навек скитальцем...

***

Будут по росту пение и дорога, будут иные смыслы - так будет, Amen. Если тебе дан голос - зачтётся много. Встаёт Луна над мёртвыми городами. Где-то готовы руки, что их отстроят, где-то родятся души для круга силы. Время придет ваятелей и героев, пусть созидать останется лишь могилы. Вырастет город, земля заживляет шрамы, пусть и пока зияет пустой и нищей. И поплывут над нею дворцы и храмы, над разорённым давеча пепелищем.

***

Накроет чёрной тушью темнота
Предвестницей космического гула.
С малевичного чёрного листа
Рассыпать звёздно скрученные дули.

Здесь по углам таится добрый Босх -
Не подходи, сожрут и не заметят.
Какой-нибудь стокольчатый клубок,
Какой-нибудь палач с змеёвой плетью.

Здесь время происходит по Дали -
Стекает непотребными часами.
Куда ты, весь в космической пыли,
Мой первый (бес)покойный прорицатель?

Всё будет хорошо; мы есть продукт
Словесного литейного завода.
Шутя не посылаем на елду,
А делимся культурным куар-кодом.

Какая-то вселенская тоска,
Шагалья улетающая нежность.
И мунковский - не крик - скорей оскал
Пространство - как арбуз поспевший - режет.

***

Бегемот О

Любимый трикстер, шулер меховой,
Под мышкой примус и прищур нахальный.
Поплатится же кто-то головой,
Ведь бездна не приемлет оправданий.

Прыжок кошачий хищен и кровав,
Изящество напора и нажора.
Размах широк - лоснится от забав
Гроза заезжих коммивояжёров.

Смеётся тьма, лукавит свет очей,
Усы топорщит, когти выпуская.
Серьёзных в предостатке палачей
И даже смерть суровая немая.

Кривляйся и ломайся, чёрный шут,
На пару с закадычным другом юрким.
Ночные небеса как прежде ждут,
Луна дымится тлеющим окурком.

***

Если не ты, то what,
Если не ты, то кот.
Спрашивал с неизвестных
Стоя, раззявив рот.

Кот починяет примус,
Впрыгивает в трамвай.
Чао, отъеду в Вильнюс,
Рот свой не разевай.

Толстая тьма пушисто
Тонет на дне зрачков.
И ни судья, ни пристав.
Вышел - и был котов.

Мастером над романом
Майся который год.
Только звонок трамвая
Слышится наперёд.

Как ты, скучал, камрадус?
И заслоняет свет.
И повышает градус.
Крутит свой пистолет.

Как же мне тут котово,
Выдохнешь - и взлетишь
Майским болиголовом
Выше покатых крыш.

Кот починяет примус.
И в переулке ждёт.
Кот покидает Вильнюс.
Если не ты, то кот.

***

Алонсо

Какие таковые ветряные
Качаются и вЕтрами грозят?
А мы на них - весёлые, живые,
Уверовавшие: всё на свете льзя.

Скачи, лети, крути свои педальки,
Закручивайся вихрями проблем.
Давай мы разонравимся, идальго,
Давай мы разонравимся им всем.

Твори добро идейно и упрямо,
Ещё нескоро прах и пустота.
Сонет, что посвящён Прекрасной Даме,
Всё не слетит с последнего листа.

Весь мир дурдом, ты знал, мой друг Алонсо,
Ты знал, предпочитая пир и крах.
И хохот дурака копьём несётся
На мельниц злополучные ветра.

***

метёт, метёт, мертвит по всей земле.
сонм ангелов, укрывшихся в тепле.
под шёпот снега тонких крыльев шелест.
обнявшись с леденящею тоской,
людишки спят и думают "на кой?"
и выстрелы летят помимо цели.

обманчивы - гляди - и сон, и смерть.
хотя с какого краю посмотреть.
краюха неба и земли краюха.
обнять, лететь, божественно гореть,
ведь скоро мир погрузится в апрель -
во имя света и святого духа.

читай, сбиваясь, свой молитвослов -
и к радости, и к горести готов,
но стройные ряды словес сакральных
вдруг дрогнут и капелью истекут.
вспорхнувшей стаей солнечных минут
мир вырвется из рамок и из правил.

***

Соль мира уловима, как мираж,
Как розовое облако в кармане.
Когда с церковным воском плачет Amen,
Неподалёку свист: "На абордаж! "

Когда в твои моменты тишины
В привычном мире видятся прорехи,
Прощаешь неудачи и огрехи
Себе и всем, и все здесь прощены.

И все - детали маслом на холсте
В извечной неизбежной пасторали.
Премудрый Босх, мы всё... переиграли,
Мы вышли за пределы наших тел.

И потому, смотря в твои глаза,
Купаясь в этой древней звёздной пыли,
Я вспоминаю всё, что мы забыли,
Я вспоминаю всё, что мы любили,
Пока маляр небесный на лесах.

***

что ты знаешь mon cher об этой глухой тоске
о медузьем глубоководном беспозвоночном
так случается в жизни неважно когда и с кем
вот ты целый а вот разорван (навзрыд) на клочья

и нелепа потеря
(отдай - будто бы моё)
(отобрали потёртую без колеса машинку)
серебристой печали тянется окоём
как в больнице (палате шесть) строгого режима

те, кто пил эту чашу (взахлёб) говорят горька
медсестра вот лекарство (строго) вы принимали?
а слова (как и сны) срываются с языка
с поводка по свистку но настигнут тебя едва ли

на решётках на окнах сложатся в звукоряд
колыбельную на ночь (из тлена) сестра сложи мне
что ты знаешь об этом котором не говорят
ни в дому ни в дыму молчащий мой небожитель

***

Давай с тобой опять поговорим.
Пусть будет небо, самое простое.
И будет строк неровный рваный ритм
В поспевшем и духмяном травостое.

Какой бы нам открылся силуэт
Грядущего за этой калькой тонкой.
Разъятого на тихий плач и свет,
Как голос заплутавшего ребёнка.

На тающую синь и глубину.
На жирную прослойку чернозёма.
Ныряй в тобой открытую волну,
Похожую на возвращенье к дому.

В саду - вишнёвый цвет - и листопад,
И ветер, что до дрожи пробирает.
Но возвращайся - в сумраке - назад
В высокую траву, не стой у края.

Ещё тревожат сумерки во ржи
И близость приоткрытой жадной бездны.
Коснись стеблей.... Смотри же, удержись...
Ведь мир рябит... скользит... вот-вот исчезнет...

***

говорит человек, говорит:
дело пришлое, дело простое.
говорит: я живу средь ставрид,
ни черта, как ставрида, не стою.

я такой же морской, как они,
и жемчужный, и лучепёрый.
а слова застревают - взгляни -
и царапают плоть - костью в горле.

а слова полыхают ольхой -
здесь, в морской глубине, им не рады:
зыбь сияния, солнечный зной,
и кометы, и звездопады...

говорит, говорит человек,
не кривя своей рыбьей душою...
а слова всё сквозят из прорех,
как из ситечка - небо большое...

***

Среди клишированных тем
Он шёл, стремясь подняться - выше.
Вдруг оттолкнулся и - взлетел -
И весь
как есть
вдруг взял -
и вышел.

Среди вращения планет
не смог он отыскать обитель,
а правды не было и нет,
"куда несёт нас рок событий".

Развоплотясь, без снов и слов,
Летает - вечный, невесомый,
Он задержаться с вами мог -
Но слишком
долог
путь
до дома.

И, в полной мере ощутив
Тщету словесного камланья,
Провозгласил он лейтмотив
отныне - не-существованья.
Смрад разложения неся
своим посланьем не витальным,
умы оставил на сносях
тяжёлыми последней тайной.

И слишком грубо бьют слова
Туда, где всё черно и зыбко.
Где междумирия провал
и звёзд
ощерилась
улыбка.

***

Пройдут года, а может быть, века.
Ещё осталось место для рывка,
Ещё слова горят и обжигают.
Смирения мы так и не нашли
В двух метрах свежевскопанной земли.
Ещё немного постоим у края.

Прозренье вспышкой держит, не ушло,
У рыбы не отняли аш два о,
Придонной тьмой покрыты милосердно
Обломки кораблей и сундуки
И далеки чужие маяки
В ненужной пытке близкого соседства.

Ты будешь между пальцев ускользать,
Когда попросят что-нибудь сказать
Конкретное, из мира фраз и чисел.
Твой голос - одинокий саксофон
В полночной тишине, меж всех времён,
И лишь тогда имеет вес и смысл.

Пройдут года, а может быть, века.
Вселенная всё так же далека,
Но долетает свет её созвездий.
И ты горишь отдельною звездой,
Немыслимо горячей и простой,
А все вокруг горят с тобою вместе.

***

Синица улетает из руки,
И всё на свете - блажь и пустяки,
Пока над миром солнце не погасло.
Век пролетает, короток, и вот
Вчера лежал ты, раненый в живот,
Сегодня всё пронзительно и ясно:

Что понемногу стихнут холода,
Что жизнь начнётся в марте, и тогда
Ну чем не повод встретить день рожденья?
Что страх ходил-ходил, да вышел весь.
Что дней больная муторная взвесь
Куда-то уплывает по теченью.

Что от тебя запомнят две строки,
Что все мы - у одной большой реки,
Пусть кто-то у истока, кто-то в устье.
Что всё на свете можно пережить,
Что ты спокоен, бодр - а значит, жив.
Ушёл в себя, но стало быть, вернулся.

И мир, что поместился в две руки -
Носись с ним как с яйцом, роняй, беги -
Он никому на свете не обязан.
Какой красивый через кроны свет...
Как хорошо, что после стольких лет
Его ты разглядел, нырнув из сказок.

***

Мне на плечи кидается век-волкодав...
(с) О. Мандельштам

Наш век оскалится, рыча,
Заросший шерстью, зол, неистов -
Мы вечные контрабандисты
Обносков с барского плеча -

Таких космических высот
И трепетаний лепестковых,
Таких прозрений родниковых -
Гляди, нахлынет и собьёт.

Фони фотонами, лучась,
Гляди, зашкаливает Гейгер.
Мы принесли летучий ветер
И лёгкий веселящий газ.

Распробовав на пикнике
Всё то, что боги обронили,
Лети, зажжённый новой силой,
В крутое уходя пике.

Коктейль из новых строк и нот,
Изящество штрихов и линий -
Пейзаж космических флотилий,
Обрывки голые высот.

***

День мажет золотом.
Играй неровный марш.
Отделены побеги от кореньев.

И осень распахнула саквояж
с не созданным ещё стихотвореньем.

И в чаше воздуха
день преломлён на дне.
дрожит, скользит, на блики распадаясь.

Мы все живём
немного с краю,
вне,
где солнца позолоченная завязь.

Запомнится
всего одна строка.
Когда игра в короны и арены
наскучит -
заструится с языка
простой мотив бескрайности вселенной.

О том, что ты и я -
всего лишь пыль,
но - звёздная,
что сильно утешает.

О том, как утомлённо спит ковыль,
вдоль берегов река течёт большая,
о том, как долго длятся вздох и взгляд.

Поклонники невысказанной речи,
мы лишь на миг коснёмся колеса,
остановить которое нам нечем
и незачем -
намотаны на ось,
мелькают дни,
жизнь тонет в быстрых спицах...

А мы молчим,
устав от беготни.
И солнца тень
цветёт на наших лицах.