Баба Акся

Серёжу к бабе Аксе папа вёз. Летели за окошком электрички стога, река, несчитанно берёз, как будто кто большой листал странички волшебной книги, где леса и глушь, где под сосною гриб, в поленьях - уж, где леший носит сотню ипостасей, и где живёт не тужит баба Акся. Серёжа не хотел, но что же делать! Работать надо папе, надо денег, а мама умерла - и папа бедный, вёз к теще мальчика далече конце лета. Он мало знал Аксинью Николавну. Но знал, что внука не обидит - это главное. И выбора особенного не было под этим синим августовским небом.
Бабуля оказалась крепкой тёткой в цветастом платье, латаных колготках, с повязанным платком в голове. «Ну, здравствуй, дорогой мой человек!».

Отец, уверенный, что поступил во благо, навзрыд потом уж на перроне плакал, а вот Серёжа стойко промолчал. Он пил, не чуя, вкуса, тёплый чай, и так отчаянно хотелось к маме, что мальчик сжался от тоски и замер, и мир вокруг как будто тоже стих. Качались тени старых облепих, в окно глядели торн, ирга и груша, как будто берегли мальчишью душу...
...Серёжа в ум пришёл тогда от песни. В ней было всё: озера, небо, лес и... какое-то знакомое тепло - как будто луч щекочет нос в веснушках сквозь тонкое оконное стекло, и сонное твоё дыхание слушает. И виделось за пеньем чудным тем, как девушка с глазами, цвета ряски летит, и рукавами машет в пляске, и наземь не отбрасывает тень.Травы не мнёт ногою в сапожкЕ, звенят-звенят-звенят её накосники в очередном стремительном прыжке, и сарафан летит навстречу осени. И ходят звери девки посолонь: медведи, лоси, лисы, росомахи. И каждый отдаёт земной поклон без злобы, удивления и страха. Танцует девушка, и вот из рукава уже река - ондатры и кувшинки, и паутины тонкой тетива натянута на тонкой камышинке. И что-то будто лечится в груди у мальчика с его большой потерей. И кажется - там, в зыбком впереди ему мотают головами звери. И девушка кружится для него - творит из танца луг, от маков алый, осенний лог за тёмным красноталом, и звездопад сияющий, живой...

...Серёжа смотрит. Старый-старый дом. Полавочники пёстрые на лавках. Блестящий пол, будто покрытый лаком, у печки - с кислым молоком бидон. Мурчат коты - штук шесть, а то и восемь. В венке шиповниковом пышном ходит осень. А баба Акся пирожки печёт. С кизилом, с ревенем, с моченой алычой. Серёжка в жизни не едал такого. Аксинья видела - всё тут мальчишке ново. Вручила тесто и с начинкой таз, прищурив хитро серо-карий глаз. Так день прошёл - в готовке, в болтовне. Кормили коз, утей, кролей, свиней, глядели филинят в лохматых вишнях. Три ёжика к Серёже чинно вышли, и даже ели фарш сырой с руки. А вечером, когда задул ветрина, сбивая яблоки и сливы, и листки, хранил тепло надёжно дом старинный, а баба Акся штопала носки, Серёжа грелся в облаке перины - и сон дышал котами тут и там, и виделась уютной темнота, и маленькое сердце не болело. Лицо Аксиньи было белым-белым, как лунь, что молча висла за окном. Серёжа накрепко забылся сном. Он жил до самой школы у Аксиньи. Потом на лето приезжал всегда. Его встречал лепечущий осинник, ручьёв звенящих чистая вода. И песни бабы Акси утешали, и грели пуховые козьи шали, и хлеб из печки выходил, хрустя. Серёжа рос, тянулся в глухомани, ел ароматный мягкий бабин манник под шум большого летнего дождя. Приехал в этот раз нежданно парень. Дом пуст, подходит на хлебы опара, горячий чай, и манник, и медок. Сережа ел, и ждал - придёт бабуля. Коты имели царственный видок: явился, мол, столичный сдобный бублик, незнамо где гуляка и ходок!
Уж вечер все темнее надвигался, и тут в открытом сундуке, где сахар, турка, где травяные разные запасы, Сережа видит лягушачью шкурку...
И нет и нет и нету бабы Акси...



22-23 августа 2026 г.