Юдольный Венец

Я держал палец над закрытым веком твари, и весь склон ждал, когда я нажму.
Веко распахнулось изнутри. В глубине стояла наша толпа, уменьшенная до мошкары: я у самого края, Илария возле моего плеча, люди на коленях, пляшущие прежде музыки. Там, внутри, жест случался раньше, чем здесь поднималась рука. Крик не состоялся. Зрители вдруг оказались зрелищем для самих себя; у многих обмякли животы, будто душа потеряла привычную подпорку.
Склон называли Юдольным Венцом. Всякий даст месту громкое имя, если страшится прийти к нему при ясном дне. На нем росли черные травы, сухие, режущие ноги до алых царапин. Существо лежало у вогнутой плиты, придавленное обручами. Тела у него почти не осталось: складка плоти, огромное веко, темный узел ресниц. Временами оно вздрагивало, и люди шипели от восторга, называя это мерзостью.
Мы ненавидели его заранее. Так легче было идти. Ненависть придает ногам обманную бодрость; спина при ней сама ищет церемониальную прямоту. Проклятия изрыгались всю ночь. Едва слово касалось века, оно становилось поклоном. Первым терял осанку самый громкий хулитель: спина гнулась прежде мысли. На яростных слюнявых губах вдруг появлялась почтительная дрожь, унизительная, сладкая для глаза твари.
Илария стояла в золотистых сандалиях, с волосами, упавшими на плечи без всякой заботы о своей красоте. Красные полосы на ее запястьях выглядели живее глаз. Накануне она плевала в сторону твари, потом долго смеялась, пока смех не перешел в судорогу. Перед подъемом взяла мою руку и приложила к этим полосам.
— Дави, — вскрикнула она. — Если оно моргнет, мы выпадем из его сна.
Я хотел подчиниться. Веление толпы вошло в мышцы. Палец прижимался, медленно, с унизительной осторожностью. Тогда из глубины раскрытого века вышла Илария.
Сперва она была величиной с палец; у обручей набрала человеческий рост и стала обутой в золотистые сандалии, с теми же волосами, с теми же красными полосами. Илария возле меня ударила плечом, вцепилась в мой рукав. Пришедшая посмотрела на нее с оскорбленной нежностью.
— Ты взяла мою смерть, — сказала пришедшая.
Склон ответил всплеском тел. Из трав выплеснулась еще одна Илария; с низкого неба сорвалась следующая; из раскрытых ртов людей начали выступать женские плечи и руки, словно вопли обрастали телом. Число дергалось, как зверь на привязи: на всякое «сколько» склон отвечал новой Иларией.
У каждой горели красные полосы на запястьях. Среди них мелькал хохот с закрытым ртом, нежность смертника на лице, скверная просьба пощады, ярость, готовая целовать свою причину. Они шли к твари, касались ее века ладонями, проклинали так нежно, что даже склон казался больным от нахлынувшего стыда.
Догадка ударила меня грязной ладонью: отвращение умеет становиться молитвой. Кто плюет в небо, держит голову запрокинутой; положение уже почти святое, хотя уста полны злобы. Невидимый игрок тасовал колоду из наших сердец. Те же фигуры выпадали снова; масть менялась, боль получала новую остроту.
Илария возле меня не отступала. Ее тепло ощущалось сквозь холст; рядом с таким пылом смерть лишалась своей пошлой наготы и надевала праздничную одежду. Похоть пришла без сладкого предчувствия, как судорога в переохлажденной ноге: срамная, живая, святая по наглости. Я безумно возжелал Иларию, держащую мой рукав; за ней потянуло к тем, рожденным в глазу, и даже к твари, способной так щедро расточать любимый облик. От широты вожделения захотелось умереть и жить сразу, за всего лишь единый вдох, с губами, искусанными до крови.
Пляска началась самопроизвольно. Люди валились, вставали, смеялись, целовали воздух над веком твари, били себя в грудь. Хула и сладострастие перемешались в хмельной напиток; пить его приходилось кожей. Тварь наслаждалась. Сомнение выгорело вместе с бледным страхом. У ее века появился румянец живой кожи.
Иларии метались между ногами людей, поднимали руки к луне, рвали собственные волосы, смеялись с моим именем на устах. Какая-то поцеловала меня в губы; я обнял ее с дикой яростью утопающего. Илария возле моего плеча вскрикнула, ударила меня в лицо, потом сама притянула к себе еще двух Иларий, и мы едва устояли под горячим напором этого родства.
В этот миг из зрачка вышел я.
Трусость, вчера еще моя, такая знакомая, отсутствовала на его лице; оттого оно казалось наглым и пустым. Он шел прямо, без моей опасливой осторожности. Люди расступались перед ним охотнее, чем перед жрецом, если бы сюда его допустили. Он протянул руку к Иларии, стоявшей у моего плеча. Она замерла. Мне захотелось разорвать его зубами, рыча, по-звериному; зависть во мне стала набожной, и оттого почти прекрасной.
— Лишний, — сказала чья-то Илария.
Слово вошло в мои уши тупым клином. Толпа подхватила его сбивчивым шепотом: лишний, лишний, лишний. Я искал в себе право остаться и находил только страсть, срам, обиду, любовь, обращенную в судорогу.
Мой двойник подошел к твари. Палец его навис над веком ровно там, где прежде дрожал мой. Он нажал.
Веко пошло вниз, укрывая склон тяжелым лиловым небом. Люди продолжали плясать в сужающемся просвете. Иларии сбивались в алое месиво рук, волос, плеч, ягодиц; моя настоящая пропала там, где прикосновение стало толпой.
Я бросился под край века. Плоть обожгла спину. Меня втянуло, как пылинку в огромный вдох.
Внутри оказалось просторно. Я стоял на темном склоне, уменьшенный до мошкары, среди людей, которых видел сверху. Надо мной висел огромный палец. Владелец пальца дрожал. Я узнал изгиб ногтя, давний ожог у основания, дурную привычку медлить перед жестокостью. Это была моя рука, снаружи и внутри сразу, закон без законодателя.
Я хотел закричать: стой. Палец опускался. Где-то наверху мой двойник смеялся с Иларией во всех ее обликах, а тварь, наконец, моргнула.